— Странно, — сказал он. — Вроде и Германия, а будто нет.
— Германия, — ответил доктор. — Только эти люди из другой страны. Из той, которой уже нет.
Через два квартала улица открылась небольшой площадью с фонтаном. Народу было много, но не на гулянье: все стояли плотно, тихо, а в центре, у щита из свежих досок, толпились молодые люди в разноцветных студенческих шапочках. В руках у них были жестяные кружки с прорезью, а на щите крупными буквами, выведенными масляной краской, красовалась надпись.
— «Верхняя Силезия остаётся немецкой», — вполголоса перевёл Захар. — А ниже мелко: «Помогите тем, кто там стоит».
— Кто стоит?
— Там после голосования с поляками воюют, Иван Палыч. Я в газетах читал. Добровольцы туда едут со всей страны, их надо кормить и одевать. Вот и собирают.
Студенты ходили между людьми, звякали кружками и негромко повторяли одно и то же. Подавали охотно: женщины в чёрных платьях, чиновник с портфелем, даже старик в потрёпанном сюртуке, который, судя по виду, и сам нуждался. Никто не спорил и не шумел. Только монеты падали в жесть с коротким звоном.
У края щита стоял человек лет сорока в солдатской шинели. Левый рукав был пуст и подколот булавкой, на груди висели две потемневшие медали. В уцелевшей руке он держал такую же кружку и не звякал ею, а просто держал, глядя поверх голов.
— «Подайте на Силезию, господа», — тихо перевёл Захар. — Он только это и говорит.
Иван Палыч достал из кармана несколько марок и опустил в кружку. Инвалид кивнул, потом внимательно посмотрел на него и что-то спросил.
— Спрашивает, не русские ли мы.
— Русские.
Инвалид помолчал, и лицо его на секунду изменилось: не злостью, а усталым удивлением. Он заговорил медленно, будто стараясь, чтобы его поняли.
— Говорит, что был под Ригой, в семнадцатом, — переводил Захар, запинаясь. — Там рука осталась. В лазарете в Митаве отрезали… Хирург из Бреслау был, хороший. Потом сам умер от тифа.
Иван Палыч невольно взглянул на пустой рукав. Культя была ампутирована грамотно, по-хирургически чисто: он понял это даже сквозь сукно шинели, по тому, как человек держал плечо.
— Скажи ему, — негромко начал он, — что хирург был хороший. Я тоже врач. Вижу, что операция прошла хорошо.
Захар перевёл. Инвалид выпрямился, чуть заметно приложил два пальца к виску, как отдают честь, и снова стал смотреть поверх голов.
На доме напротив, над почтовым отделением, висели чёрно-красно-золотые флаги. Студенты у фонтана держали в руках другие, чёрно-бело-красные. Два разных полотнища висели на одной площади в сотне шагов друг от друга, и никто на них не смотрел.
— Тот, золотой, республики, — пояснил Захар. — А чёрно-бело-красный старый, кайзеровский. Я читал, из-за этих флагов тут чуть ли не дерутся.
— Дерутся?
— Ну, спорят. В газетах. Но иногда и кулаки в ход идут.
Иван Палыч оглянулся ещё раз. Страна, которая не знает, под каким знаменем ей жить, всегда готова слушать того, кто пообещает одно знамя на всех. Мысль была неприятная, и он уже собирался сказать, что пора возвращаться в торгпредство, когда Захар дёрнул его за рукав.
— Иван Палыч. Вон там, у фонтана.
По ту сторону площади, в тёмном плаще и без шляпы, стоял Рейнхольд. Час назад его оставили в торгпредстве, на совещании у Лобанова. Он разговаривал с худым человеком, стоявшим в профиль, и профиль этот, острый, с хищным носом, был Ивану Палычу знаком. Он видел его ночью, на станции, в тусклом свете фонаря, за секунду до того, как человек исчез под вагонами.
Худой что-то коротко сказал. Рейнхольд достал из кармана конверт и передал ему. Тот спрятал конверт, не считая.
В этот момент мимо прошла колонна студентов с чёрно-бело-красным флагом, и полотнище закрыло обоих. Когда оно проплыло дальше, у фонтана уже никого не было.
— Он же… — выдохнул Захар.
— Вижу, — сказал Иван Палыч.
Глава 3
В торгпредство вернулись к пяти. Во дворе, у чугунной ограды, Иван Палыч остановил Захара.
— Слушай внимательно. Ты парень неглупый, но всё же на всякий случай скажу. Про фонтан ни слова. Ни Лобанову, ни кому другому. И, естественно, Рейнхольду тоже.
— Иван Палыч, так он же с ним… Я своими глазами…
— Я тоже. — Доктор говорил тихо. — Но мы с тобой не знаем, что именно видели. Может, они давние знакомые. Может, тот человек пристал к нему на улице, а он откупился. Тут как в медицине: пока не поставил диагноз, не режь.
Захар насупился, но кивнул.
Рейнхольд вернулся через полчаса. Он вошёл в вестибюль спокойный, с газетами под мышкой, стряхнул с плаща пыль, улыбнулся Ивану Палычу так, будто они виделись только утром.
— Совещание затянулось, Иван Павлович. Я выходил на почту, отправить телеграмму. Товарищ Лобанов продержался три часа и ничего не подписал. Для него это, кажется, победа.
— Для первого дня достаточно, — ответил Иван Палыч.
Ужинали в ресторане на углу. Рейнхольд пробежал глазами по доске с меню, заказал за всех: после Москвы выбирать было и вправду не из чего. Официант принёс корзинку с ломтями тёмного хлеба и блюдце с чем-то белым, похожим на масло.
— Маргарин, — сообщил Рейнхольд. — Настоящее масло в этом году по карману только тем, кто богат.
Иван Палыч получил картофельный суп с кусочками копчёной колбасы, Рейнхольд взял гороховый с салом, а перед Лобановым поставили блюдо с огромной варёной свиной голяшкой, горкой кислой капусты и гороховым пюре.
— Это что? — Лобанов отодвинулся. — Нога?
— Айсбайн, — пояснил Рейнхольд. — Берлинское блюдо. Варёная свиная нога. Не бойтесь, товарищ Лобанов, это вкусно.
— Я не боюсь, — с достоинством ответил тот. Но к ноге он подступал осторожно, как к чужому часовому.
Пиво принесли в тяжёлых кружках. Лобанов отпил, поморщился, сказал, что в Москве за такое пиво могли и в морду дать, а здесь, по его подсчётам, оно стоило как хорошие сапоги.
Принялись есть. Ели не спеша, и только Лобанов, видно, оголодал по-настоящему. Закончив с ногой, он вытер салфеткой лицо, откинулся на стуле.
— Тяжело идёт дело наше, Иван Палыч. Не ожидал, что так будет. Думал, лучше будет.
— Что вы имеете в виду?
— Они все вежливые, улыбаются, кланяются, а дело ни с места. Сегодня три часа сидели в министерстве хозяйства. Господин референт говорит: для ввоза культуры нужно разрешение имперского ведомства здравоохранения. Хорошо, говорю, где оно? Будет, говорит, когда мы подадим заявление. А заявление принимают по средам. Сегодня вторник.
— И что?
— И то. Заявление в среду подаст торгпредство, а мы тем временем едем в Мюнхен. Потом, говорит, нужна ещё бумага из Баварии, от министерства внутренних дел, потому что завод в Мюнхене, а Мюнхен далеко. Печать на печати, и каждая печать с ужином. — Он понизил голос. — А господин Рингельман просил пока не обсуждать проценты. Говорит, в Мюнхене всё решим на месте. Мне это не нравится. Когда не обсуждают проценты, значит, готовят что-то другое.
— Это обычная немецкая осторожность, — мягко заметил Рейнхольд. — У них на каждый шаг должна быть бумага. Придётся привыкнуть.
— Осторожность! — Лобанов хотел ударить кулаком по столу, но оглянулся на соседей и ограничился тем, что звякнул вилкой. — Да я им…
Кофе принесли цвета слабого чая. Рейнхольд объяснил, что это ячмень с цикорием, а настоящий подают только в отелях, и то не каждому. Лобанов выпил его залпом, словно водку, поморщился.
На выходе в тесном проходе между столиками на них налетел официант с подносом, и Лобанов застрял, не зная, куда повернуть.
— Право руля, товарищ Лобанов, там проход, — быстро сказал Рейнхольд.
— Чего? — обернулся тот.
— Привычка, — Рейнхольд улыбнулся. — В юности ходил под парусом по Рижскому заливу. Вот и вырвалось.
Иван Палыч кивнул. Но эту команду он слышал и раньше, от флотских, и звучала она не по-яхтенному, а коротко и жёстко, по-военному.
* * *