— Захар споткнулся, — ровно сказал Иван Палыч, переводя дыхание. — Упал на путях. Воды ему надо, нос разбил.
Захар, зажимая нос ладонью, открыл было рот, встретился взглядом с доктором и закрыл.
Позже, в купе, Иван Палыч разжал кулак. Он не помнил, когда успел подобрать блокнот. Маленький, даже крошечный, в чёрной клеёнчатой обложке, с замятыми углами. Он раскрыл его при свете спички и увидел страницы, исписанные мелкими крючками, петлями и чёрточками. Ни одного знакомого слова.
— Скоропись, — прошептал Захар из темноты коридора. Нос у него уже распух. — Немецкая, я такую в немецком журнале видал. Её машинистки пишут.
— Стенография, — кивнул доктор. — Умеешь читать?
— Не-а.
— Значит, найдём, кто умеет.
Лобанов всхрапнул и перевернулся на другой бок. Иван Палыч спрятал блокнот во внутренний карман, рядом с валдисовским конвертом, и долго лежал, глядя в потолок. Захар успел заглянуть в багажный вагон, пока проводник искал фонарь, и шёпотом доложил: дверь взломана аккуратно, ящики вскрыты ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь.
Что лежало в ящиках, Иван Палыч знал наизусть: опись он составлял сам, ещё в Москве, на коленях, перед самым отъездом. Шесть ящиков, обитых жестью и опломбированных. В двух из них было лабораторное оборудование: небольшой автоклав, колбы, термостат, аптекарские весы. Всё это, конечно, можно было купить и в Баварии, но русская сторона не хотела приезжать с пустыми руками. В третьем лежали чертежи и технологические карты, переписанные от руки в трёх экземплярах: режимы посева, температура, время выдержки, состав питательной среды. В четвёртом, самом маленьком, переложенном ватой и опилками, хранились запаянные ампулы с рабочей культурой плесени, той самой, на которой держался весь замысел. Последние два ящика занимали образцы готового препарата и подарочные наборы для будущих партнёров.
Вскрыли три: с чертежами, с ампулами и один из оборудования. Ничего не взяли, даже не переложили. Значит, этого человека интересовало не воровство, а простой вопрос: что русские везут на самом деле?
Теперь Иван Палыч понимал, зачем это понадобилось. Тот, кто заглянул в ящики, узнал главное: культура и чертежи едут вместе с делегацией, ничего не припрятано про запас. А значит, на переговорах можно требовать больше, чем «пятьдесят на пятьдесят», и при случае не церемониться: всё нужное лежит в одном вагоне. Такое знание дорого стоит. И кто-то был готов за него заплатить.
Он решил, что днём ящики придётся перепаковать, а следующую ночь Захар проведёт рядом с ними.
В Берлин приехали в полдень, на Шлезишер-банхоф. После Москвы город казался шумным и усталым: очереди у лавок, бывшие офицеры, торгующие спичками, хмурые прохожие. Вчерашняя империя не знала, что с собой делать.
В торгпредстве делегацию приняли радушно. Лобанов сразу ушёл на совещание, Рейнхольд с ним, а Иван Палыч сказал, что хочет купить лезвия для бритвы, и вышел на улицу вместе с Захаром.
Лезвия были предлогом. Конверт Валдиса он вскрыл ещё ночью, в купе. Помимо денег, там лежал листок, исписанный мелким аккуратным почерком: «Эрнст Вайнберг. Книги и ноты. Кантштрассе, проходной двор. Скажешь: от Валдиса». Ни телефона, ни лишнего слова.
Книги… Ивану Павловичу подумалось, что если кто-то может ему помочь с расшифровкой этого чёрного блокнота, то только книжный человек. Ну не в военную разведку рейхсвера в самом деле идти помощи просить?
Прежде он собирался дойти до этого адреса в удобный момент, с оглядкой. Но после ночной погони и блокнота в клеёнчатой обложке ждать было нельзя: пока торгпредство накрывает гостям обед, надо найти нужного человека.
Книжная лавка Эрнста Вайнберга пряталась в проходном дворе недалеко от Кантштрассе. Над дверью висел колокольчик, за прилавком сидел сухонький седой старик в чёрной ермолке и читал. В углу, на подоконнике, спал толстый рыжий кот.
— Мы от Валдиса, — сказал Иван Палыч, заходя внутрь.
— От Валдиса, — старик не поднял головы. — Какого Валдиса? У меня тут Валдисов много. Один в Риге, один в Либаве…
— Иванова. От Валдиса Иванова.
Вайнберг оторвал взгляд от книги, посмотрел на гостей поверх очков. Глаза у него были живые и совсем не стариковские.
— Фамилия не самая редкая.
— Думаю, вы поняли, кого я имею в виду, — холодно заметил Иван Павлович. — Не будем терять времени.
Старик пошамкал ртом, покряхтел.
— Разбитый нос? — буркнул он, поглядывая на Захара. — Это нехорошо. Кто же это вас так?
— Упал, — прогундосил Захар.
— Что же вы так неосторожны? Тут надо быть очень осторожным. Уж поверьте мне. Осторожность прежде всего. А иначе можно не только разбитым носом отделаться.
Старик отложил книгу, встал, подошёл к двери. На ней висела табличка, он перевернул её наружу той стороной, на которой было написано «Закрыто».
— Так что же привело вас ко мне?
— Вот это, — Иван Павлович достал блокнот.
— Х-м… — протянул старик, разглядывая вещицу.
— Можете подсказать, что там зашифровано?
— Посмотрим…
Блокнот он изучал минут десять, шевеля губами и время от времени хмыкая. Потом закрыл и тихо вздохнул.
— Система Габельсбергера. Писал хороший стенографист, для себя, быстро. Всё, что я могу понять, — это расписание поезда. Фамилии не названы, одни инициалы: «Л.», «П.», «Р.».
Старик надолго замолчал.
— Может, что-то ещё? — деликатно произнёс Иван Павлович, надеясь услышать продолжение.
Но старик лишь пожал плечами.
— Всё, что я могу прочитать. Он ещё придумал свои сокращения, а я не мастер в такой шифровке. Простите. Вы пришли за помощью, а я сижу над чужой тетрадкой, как гимназист.
Рыжий кот, до сих пор дремавший на подоконнике, лениво потянулся, встал, запрыгнул на прилавок и улёгся прямо на блокноте.
— Это Бисмарк, — пояснил старик. — Единственный в Берлине, кто до сих пор уверен, что империя на месте. Остальные уже сомневаются.
Старик скрипуче рассмеялся собственной шутке.
Иван Палыч забрал блокнот из-под кота, который проводил его презрительным взглядом, и спрятал во внутренний карман.
— Как вам тут живётся? — спросил он, помолчав, чтобы нарушить неловкую паузу.
— Как всем. Листаем газеты и ждём, что станет хуже. — Вайнберг пожал плечами. — Весной Антанта выставила счёт по репарациям, сто тридцать два миллиарда золотых марок, и пригрозила занять Рур, если не заплатят. Правительство согласилось. Одних это успокоило, другие кричат о позоре. В Верхней Силезии после плебисцита до сих пор стреляют. А хуже всего, молодой человек, что все обижены. Офицеры на республику, рабочие на хозяев, хозяева на Антанту, Антанта на всех. И каждый ищет, кого бы обвинить.
— Нас не боятся? — спросил Иван Палыч. — Я о торговле.
— У кого заводы, тот не боится. Весной подписали ваше торговое соглашение, и в Берлине сразу появились желающие. Деньги не пахнут, а в нашей Германии они сейчас ценятся вдвойне.
— А Бавария?
— Бавария страна в стране. Там правительство фон Кара. Их заставляют распустить ополчение, а они тянут время. Там любят порядок, только каждый понимает его по-своему. — Старик помолчал. — Но я человек маленький, торгую книгами и стараюсь не лезть в политику. Моё дело маленькое.
Иван Палыч купил у него потрёпанный путеводитель по Мюнхену, чтобы уйти не с пустыми руками, и оставил на прилавке больше, чем стоила книга. Вайнберг не стал спорить. На пороге доктор оглянулся: кот снова спал на подоконнике.
На улице Захар вытер нос платком и мрачно сказал:
— Иван Палыч, а мы ведь теперь точно знаем, что за нами следят.
— Знаем, — согласился доктор. — Только пока не знаем кто.
— Может, Рейнхольд? Не нравится он мне. Скользкий какой-то…
— Не делай поспешных выводов.
Про сухие башмаки Иван Палыч промолчал. Говорить вслух об этом пока не хотелось даже самому себе.
Назад они пошли по Кантштрассе. Здесь по-русски говорили чаще, чем по-немецки: на вывесках кириллицей были выведены «Парикмахерская», «Русский пансион», «Пирожки и чай», а в окне кафе двое мужчин в поношенных сюртуках спорили о чём-то, размахивая газетой «Руль». Захар шёл, косясь по сторонам.