— Вы говорите так, будто прожили долгую жизнь.
— Прожил, — сказал Иван Палыч. — Дольше, чем вы думаете.
Рейнхольд не стал расспрашивать. Некоторое время они шли молча.
— Спасибо, — сказал он у самых дверей гостиницы, и голос у него впервые за эти дни не дрожал.
* * *
В пятницу утром Лобанов вызвал обоих к себе. Он сидел в номере в одной жилетке, перед ним лежали договоры, чернильница и счётные костяшки, которые он возил с собой из Москвы. Окно было открыто, но с улицы тянуло жаром, и на лбу у Лобанова блестела испарина.
— Ну, — сказал он. — Что за секреты? Рейнхольд вчера утром ушёл на почту и пропал до десяти вечера. Договоры мы подписывали с одним студентом вместо переводчика. Иван Павлович после обеда уехал неизвестно куда и неизвестно с кем. Хочу знать, что происходит, пока я не отправил в Москву телеграмму, которую потом придётся объяснять.
Он положил на стол карандаш. Пальцы у него были короткие, аккуратные, как у бухгалтера.
Рейнхольд побледнел, но стоял прямо. Иван Палыч видел, что он выучил слова наизусть и боится забыть первое.
— Прошу выслушать до конца, — сказал Рейнхольд. — Потом решайте.
— Говорите.
— Товарищ Лобанов, я… не тот, за кого себя выдавал.
Лобанов не шевельнулся. Костяшки под его ладонью щёлкнули один раз и затихли.
Рейнхольд рассказал коротко и ровно, как докладывают потерю. Мичман, Кронштадт, угольная яма, чужие документы. Человек из той же команды, который узнал его в Берлине. Конверты, деньги, расписания. Ничего не утаил и ничего не прибавил, даже про «Право руля».
Когда он замолчал, в комнате стало слышно, как за стеной ходит горничная.
— Значит, — тихо сказал Лобанов, — я полгода работаю с офицером, а в анкете у него писарь.
— Да.
— Значит, при каждом нашем разговоре в Берлине вы…
— Я ничего не передавал о ходе переговоров. Только расписание и адреса. Клянусь.
— Клянётесь, — повторил Лобанов. Он встал, и Иван Палыч решил, что сейчас раздастся крик. Но Лобанов только прошёлся по комнате, остановился у окна и постоял спиной к ним, глядя на улицу.
— Вы знали? — повернулся он к Ивану Палычу.
— Узнал в понедельник ночью. Решил, что надо сначала выслушать. Если хотите упрекать, упрекайте меня. Это моё решение.
— И заплатили?
— Пятьсот марок, из представительских. За негативы и бумаги, которые будут переданы в воскресенье. Чтобы не было больше разговоров.
Лобанов вернулся к столу, провёл костяшками по проволоке и пробормотал под нос:
— Пятьсот марок. Моё жалованье за три месяца. Недёшево нынче стоит молчание.
Потом потёр лицо ладонью и долго смотрел на Рейнхольда.
— Я в шестнадцатом был прапорщиком, — сказал он. — Не на флоте, в окопах под Двинском. Меня тогда никто не спрашивал, хочу или нет. У меня потом тоже были бумаги, которые я предпочёл бы не показывать никому. — Он помолчал. — В Москву пока не пишу. В воскресенье посмотрим. Расписку возьмёте, Иван Павлович, всё до последнего пфеннига.
— Возьму.
— Пфенниг к пфеннигу, — повторил Лобанов уже другим голосом, и в глазах у него мелькнуло что-то почти человеческое. — А вы, Рейнхольд, если ещё раз соврёте мне, поедете домой в сопровождении. Хотя, — он вздохнул, — вы единственный здесь, кто умеет читать их газеты без словаря. Работайте.
Рейнхольд опустил голову. Руки у него дрожали, и он спрятал их за спиной.
Про Крамера Иван Палыч промолчал. Говорить о нём без доказательств было рано.
* * *
Днём он отправил Захара на Бриннерштрассе. Ничего сложного: сидеть в кофейне напротив дома двадцать три, пить кофе и смотреть, кто входит и выходит. Особенно высокий сутулый человек в сером, с жёлтым мундштуком.
— Только не любопытствуй, — добавил он. — Сиди и смотри.
Захар вернулся к вечеру с красными ушами, как после долгого сидения на солнце.
— В шесть он вышел, — доложил он. — Серый костюм, мундштук, всё как вы сказали. На углу его ждал человек. Молодой, лет двадцати пяти, рыжеватый, веснушки. Через плечо кожаный футляр, вроде для фотоаппарата. И соломенная шляпа.
Иван Палыч поставил стакан на стол.
— Они говорили?
— Недолго. Крамер дал ему конверт, парень сунул в футляр. Потом разошлись в разные стороны. — Захар помялся. — Я хотел пойти за парнем, но вы сказали не любопытствовать.
— Правильно сказал. — Иван Палыч усмехнулся, хотя ему было не до смеха. — Значит, вот он какой, наш фотограф. Запомни его лицо, Захар. Хорошо запомни.
— Запомнил.
Они помолчали. За окном стемнело, на улице зажглись первые фонари. Иван Палыч подумал о том, что завтра вечером ему придётся сидеть за одним столом с незнакомыми людьми и улыбаться, а в воскресенье в девять утра стоять под Изарскими воротами с тугим конвертом. И ни в одном из этих дел он не мог быть уверен до конца.
* * *
В субботу утром в конторе Рингельмана было тихо и душно. Над Бриннерштрассе стояла жара, окна открыли настежь, но воздуха это не прибавило. Рейнхольд сидел у стола с блокнотом и снова переводил, ровно, без запинок, как будто ничего не произошло. Лобанов то и дело поглядывал на часы.
Речь шла о цементе. Рингельман говорил размеренно, Штольц поддакивал, и Иван Палыч слушал их вполуха, пока дверь в кабинет не открылась без стука.
Вошёл человек лет сорока в сером костюме, с кожаной папкой под мышкой. Худой, сутулый, с острым лицом и бесцветными глазами. Он остановился у стола, положил на него папку и не сразу отнял руку. В пальцах между безымянным и средним торчал длинный жёлтый мундштук.
— Господин Крамер, мой секретарь, — сказал Рингельман, и Рейнхольд перевёл.
Крамер вежливо кивнул гостям. Взгляд его на мгновение задержался на Иване Палыче, не дольше обычного, и скользнул дальше.
Иван Палыч не пошевелился. Он смотрел на мундштук и вспоминал Штернекер: человек, чьего лица он тогда не разглядел, передавал вору толстый конверт. Теперь у спины появилось лицо.
Крамер положил на стол картонную карточку, придвинул её к Рингельману и отошёл к двери, на привычное место.
Рингельман откашлялся, взял карточку и заговорил. Рейнхольд опустил глаза в блокнот и начал переводить, как всегда ровно.
— Господин Рингельман просит уделить ему ещё несколько минут. Один его знакомый, литератор, господин Эккарт, устраивает сегодня вечером небольшой ужин. Будут деловые люди, несколько офицеров. Он счёл бы за честь, если бы вы присутствовали, Иван Павлович.
— Передайте, что мы благодарны, — начал Лобанов, но Рингельман поднял руку и продолжил.
Рейнхольд замялся, взглянул на хозяина.
— Он добавляет: господин Эккарт любит собирать у себя людей, которые видели Россию изнутри. Среди гостей будет один молодой политик. Он много говорит о большевиках и хочет услышать кого-то, кто приехал оттуда. Господин Рингельман полагает, что учёный-медик, далёкий от политики, станет для него интересным собеседником.
В кабинете стало слышно, как за окном звонит трамвай.
Штольц отошёл к подоконнику и посмотрел на улицу. Лобанов недоумённо повернулся к Ивану Палычу. Тот не ответил. Он смотрел на Рингельмана, а Рингельман смотрел на него. Спокойно, с вежливой улыбкой человека, который сообщил хорошую новость. У двери Крамер вертел мундштук в пальцах и смотрел в пол.
— Как зовут этого молодого человека? — спросил Иван Палыч.
Рейнхольд перевёл вопрос. Рингельман ответил, и на этот раз помощь в переводе не понадобилась.
— Adolf Hitler.
Глава 7
Лобанов выслушал новость об ужине в гостиничном номере, сидя на кровати и растирая виски.
— Эккарт, — повторил он. — Это тот, что пишет в баварских газетах? Рингельман не промах. Знает, что без хозяев тут шагу не ступишь. Идите, Иван Павлович. Поглядите, что у них за общество. Только не пейте, не спорьте и не обещайте ничего.
— Я и не собирался.