Литмир - Электронная Библиотека

Иван Павлович вдруг почувствовал волнение. Увидеть того самого, практически дьявола в человеческом обличье… Думал ли доктор, что когда-нибудь такое вообще возможно?

— Возьмите Рейнхольда, — сказал Лобанов. — Переводчик нужен вам больше, чем мне. Вы теперь всё же технический директор, серьёзный человек.

Захар сидел у окна и делал вид, что читает газету. Но газета у него была перевёрнута вверх ногами.

— А я? — спросил он наконец.

— Ты студент, и язык у тебя, как веник, — отрезал Лобанов. — Останешься со мной. Надо перебрать эти бумаги.

— Я бы тоже хотел…

— Не спорь! — буркнул Лобанов.

Захар опустил голову и сразу стал похож на мальчишку, которого не взяли на рыбалку. Иван Палыч поймал его взгляд, едва заметно кивнул, и тот чуть повеселел: этот кивок значил, что вечером они ещё поговорят.

Рейнхольда он нашёл в конце коридора, у окна. Тот курил, высунув руку с сигаретой наружу, и смотрел вниз, во двор.

— Вы всё слышали?

— Да. Я иду. — Рейнхольд затушил сигарету о подоконник. — Только вы понимаете, что там будут офицеры. Бывшие, из тех, кто не сложил оружия. Они смотрят на человека и сразу чувствуют, служил ли он на флоте: по осанке, по тому, как он слушает, как встаёт, когда входит старший. Я это не вытравил за четыре года. Они чуют своих.

— Понимаю. Поэтому вы писарь при интендантстве, учились в Риге. Писаря офицеры не допрашивают, а осанку спишут на фронт: мало ли кто как держится после войны. Если кто-то заговорит про флот, вы не знаете, о чём речь. Если заговорят про Балтику, говорите, что видели её только из окна канцелярии.

— Писарь, — повторил Рейнхольд, словно пробуя слово на вкус. — Двадцать два года, интендантство, Рига. Я это выучил наизусть, но в такие минуты оно перестаёт быть правдой.

— Тогда сделайте так, чтобы стало. Хоть на один вечер. Это вся работа.

Рейнхольд кивнул. Пальцы у него снова дрогнули, но голос остался ровным.

Иван Палыч вернулся к себе и раскрыл чемодан. Он думал об Эккарте и о человеке, чьё имя ему сегодня назвали. Он помнил, что в июне двадцать первого Гитлер должен был ехать в Берлин: переговоры, объединение партий, потом возвращение и скандал в комитете. Только это приходилось на конец месяца. А сегодня двадцать пятое. Значит, поездка могла быть на несколько дней позже, а он увидит оратора ещё до отъезда. Или память подводила. Учебники иногда ошибались на неделю.

Он вытащил из чемодана тёмный костюм, тщательно расправил складки и впервые за долгое время подумал, что ему придётся сидеть за одним столом с человеком, которого он пытается остановить, и не знать, чем всё это кончится.

* * *

Извозчика взяли на углу Максимилианштрассе. Лошадь шла лениво, пролётка покачивалась на булыжнике, и Рейнхольд, сидевший напротив, то и дело поглядывал в окошко, словно проверял, не следят ли за ними.

Вечер стоял тёплый и светлый. На Максимилианплац газетчик выкрикивал заголовки: «Лондонский ультиматум!», «Верхняя Силезия в огне!». Иван Палыч знал, о чём речь. В мае Германии предъявили счёт на сто тридцать два миллиарда золотых марок, и правительство под угрозой оккупации Рура согласилось платить. Теперь каждый второй в этом городе считал, что страну продали, и каждый третий знал, кто именно продал.

На стене булочной белел плакат: «Ни пфеннига врагу!», а поверх него был наклеен другой, красный, с призывом к рабочим собраться завтра на Терезиенвизе. Углы были сорваны, клей ещё не высох. Рейнхольд вполголоса переводил подписи.

— Здесь два года назад была республика Советов, — сказал он, не отрывая глаз от окна. — Потом пришли белые отряды. В подвале гимназии красные расстреляли заложников, а белые расстреливали красных уже без счёта. Мюнхен ничего не забыл. Для него русский — это красный.

— Тогда говорите по-немецки, — сказал Иван Палыч. — Извозчик слушает.

Рейнхольд кивнул, и дальше они ехали молча.

На Одеонсплац пролётка замедлила ход. Справа поднималась Фельдхеррнхалле, широкая, с двумя каменными львами у ступеней. Иван Палыч смотрел на неё дольше, чем следовало. Он знал, что через два года здесь пройдёт колонна с флагами и грянут выстрелы. Сейчас у львов сидели торговки цветами, и мальчишка гонял по плитам обруч.

По Людвигштрассе навстречу шли двое в штатском, но с одинаковыми нарукавными повязками и винтовками за плечом. Ополченцы «Эйнвонервер», пока ещё при оружии: до тридцатого июня им предписано сдать его, но вряд ли они спешили. Чуть дальше инвалид на костылях стоял у фонаря с картонкой на шее. Студенты в цветных шапочках проходили мимо, не замечая его. Над Зигестор, огромной триумфальной аркой, летали ласточки.

За аркой начинался Швабинг.

Эккарт жил в Швабинге, на третьем этаже старого дома с широкой лестницей и перилами, потёртыми тысячами ладоней. Дверь им открыла служанка в белом переднике. Из глубины квартиры доносились голоса, звон посуды и чей-то громкий, раскатистый хохот.

В прихожей стены были заставлены книжными шкафами до самого потолка. Корешки блестели золотом, а рядом на столике стояла пустая бутылка, нахально приставленная к бюсту какого-то поэта.

— Господа, это он! — раздалось из гостиной, и в дверях вырос сам хозяин. Эккарт оказался огромным, лет пятидесяти с лишним, с круглым красным лицом и лысой головой, похожей на отполированный шар. На нём был бархатный домашний пиджак, на носу пенсне, а глаза за стёклами смотрели хитро и весело. — Господин доктор из России! Я столько о вас слышал от Рингельмана, что решил: наверное, у вас рога и хвост!

Рейнхольд перевёл, слегка запнувшись на «хвосте». Иван Палыч улыбнулся.

— Передайте, что хвост я оставил в гостинице.

Эккарт расхохотался так, что звякнули стёкла в шкафу.

В гостиной было накурено. За длинным столом уже сидели человек десять. Рингельман с женой, полной дамой в лиловом платье. Издатель, господин Лерх, лысоватый, с цепким взглядом. Две молодые женщины, чьи имена Иван Палыч не уловил. Капитан в штатском, с рубцом, пересекавшим нос и щёку, как след от сабли. Он поднялся и сдержанно поклонился, но руки не подал. А в дальнем углу, у книжного шкафа, стоял Крамер. Он вежливо кивнул гостям и снова ушёл в тень, вертя в пальцах жёлтый мундштук.

Иван Палыч сел на место, которое ему показал хозяин, между издателем и одной из молодых женщин. Рейнхольд опустился на стул позади, чуть сбоку, как и полагалось переводчику.

Стол был накрыт щедро, по-баварски: жареная свинина с хрустящей корочкой, клёцки размером с кулак, квашеная капуста, пиво в глиняных кружках. Эккарт сам разливал пиво, не позволяя служанке, и говорил без остановки. О поэзии, которая умирает, потому что её читают одни критики. О Германии, которая стоит на коленях. О русских, которых он «глубоко уважает и немного побаивается». Рейнхольд переводил вполголоса, и Иван Палыч слушал одним ухом, а другим ловил то, что творилось вокруг.

Эккарт то и дело косился на часы на камине. Это было незаметно, если не следить. Но Иван Палыч следил. Хозяин смотрел на часы и на дверь, и в этом взгляде было ожидание кого-то определённого.

Когда подали второе, стрелки показывали без десяти минут девять. Эккарт отодвинул тарелку, стукнул кулаком по столу, и посуда подпрыгнула.

— Нет, это возмутительно! — заревел он. — Мальчишка не придёт.

За столом повисла тишина. Только Рингельман не изменился в лице. Он аккуратно положил вилку и посмотрел на Эккарта с вежливым ожиданием.

Рейнхольд перевёл. Иван Палыч слушал, не поднимая глаз от скатерти.

— Какой мальчишка? — спросил кто-то с края стола.

— Наш молодой оратор, — зло ответил Эккарт. — Вчера ночью сел в поезд на Берлин, не сказав никому ни слова. Мне передали на вокзале записку: «Дела в комитете, срочные переговоры с северными друзьями, вернусь, когда смогу». Переговоры, мол, о слиянии. — Он махнул рукой. — Слияние! Он едет объединять партии, а у меня за столом русский доктор, которого он сам просил показать!

14
{"b":"982674","o":1}