Он вышел, неторопливо притворив за собой дверь. Штольц сел на стул, и стул скрипнул. Лобанов смотрел на Ивана Палыча.
Майор Тревор взглянул на закрывшуюся дверь, потом на свои часы и сказал по-английски негромко, не обращаясь ни к кому:
— Я так и думал.
Глава 10
Поехали двумя машинами. В первой, длинном открытом «Даймлере» с английским флажком на крыле, сели майор Тревор, секретарь и Хольцер. Хольцер устроился на заднем сиденье, положил котелок на колени и всю дорогу, как заметил Иван Палыч, смотрел не на город, а на собственные часы. Во второй машине, потрёпанном «Бенце», который комиссия брала напрокат у баварцев, разместились русские: Иван Палыч с Лобановым на заднем сиденье, Штольц и Рейнхольд напротив, на откидных местах.
Штольц не сказал ни слова, пока не кончились булыжники. Потом, когда колёса мягко зашуршали по пыльной дороге предместья, он наклонился к Ивану Палычу и зашептал по-русски, путая ударения:
— Я не должен был соглашаться. Нужно было сказать, что болен. Что уехал. Что… Они ведь знают, что я там был, доктор. Крамер уже знает.
— Крамер знает, что вы были у майора, только если ему сказали, — ответил Иван Палыч. — А сказать некому. Хольцер ушёл звонить после того, как вы всё рассказали, и звонил он, я думаю, не жене.
Штольц дёрнулся, будто его хлестнули.
— Тогда зачем мы едем?
— Затем, что иначе в пустой подвал приедут они, и без нас.
Лобанов, сидевший у окна с портфелем на коленях, повернул голову.
— Иван Павлович, а если там действительно пусто?
— Тогда будет плохо, — сказал Иван Палыч. — Но не хуже, чем если мы вовсе не поехали бы.
Он сказал это спокойно, а сам вспомнил, как вчера Крамер взял у него фонарь и посмотрел на руки. Секунда, не больше. Тогда Иван Палыч решил, что ему показалось. Теперь, подпрыгивая на выбоинах, он думал, что на пальцах могли остаться следы: ружейное масло, пыль со стружки. А человек, который смотрит на чужие руки, такие вещи замечает.
Рейнхольд молчал, глядя на дорогу. Один раз он коротко обернулся к Ивану Палычу и тут же отвернулся, как люди, у которых есть что сказать, но не здесь и не сейчас.
Вскоре показался завод. Черная труба с трещиной, сараи с провалившимися крышами, ржавая вода в ямах. У вытоптанной площадки, где торчали колышки с натянутым шнуром, не было ни души. Не было и грузовика. Пастух со своей коровой тоже куда-то делся. Словно намерено всех прогнали подальше.
Майор Тревор вылез из «Даймлера» первым, оглядел пустошь, поморщился и достал из кармана маленький блокнот.
— Я хочу видеть этот подвал, — сказал он. — Господин Петров, будьте любезны.
Они спустились по бетонной лестнице. Секретарь шёл с электрическим фонарём, за ним майор, потом Хольцер, неторопливый и вежливый, потом Иван Палыч, Лобанов и Штольц. Рейнхольд замыкал шествие и тихо переводил реплики.
В первых трёх помещениях всё было как вчера: прохлада, сухие своды, ровный сквозняк из вытяжных шахт. Иван Палыч шагал и думал только об одном: запах. Вчера в этом коридоре уже пахло ружейным маслом, пока ещё слабо, сладковато-горько. Сегодня он не почувствовал ничего. Сквозняк из шахт гулял сильнее обычного, и Иван Палыч подумал, что кто-то нарочно открыл заслонки пошире, чтобы выгнать запах. Так проветривают палату после больного, о котором не хотят, чтобы знали, чем он болел.
Дубовая дверь в четвёртое помещение стояла распахнутой настежь. Замок висел на дужке, как и прежде, не защёлкнутый.
Секретарь поднял фонарь.
Помещение было пустым. Совершенно пустым, как вымытая тарелка. Сосновые ящики с трафаретом «Ландмашинен», что вчера стояли до потолка ровными рядами, исчезли, и пол был выметен так чисто, что казалось, его скребли щёткой. В углу, где лежало что-то длинное под брезентом, не осталось даже брезента. Только на каменных плитах у самой двери темнели масляные пятна да тянулись параллельные следы, которые Иван Палыч заметил ещё вчера.
— Любопытно, — сказал майор Тревор по-английски. Рейнхольд перевёл одним словом: — Любопытно.
Хольцер шагнул вперёд, осмотрелся, повернулся к майору. На его лице не было торжества, лишь благожелательная, чуть усталая печаль, какая бывает у врача, сообщающего родным, что операция всё-таки не понадобилась.
— Господин майор, я вынужден заметить: в подвале нет ничего. Ни ящиков, ни оружия, ни следов оружия. Господа из русской делегации, должно быть, ошиблись. Или, — он едва заметно пожал плечами, — кто-то хотел, чтобы они ошиблись.
— Есть план, господин майор, — вдруг сказал Штольц. Голос у него сорвался, и он повторил громче: — План нижнего яруса. Подлинный. Там четыре помещения.
Он вынул из папки лист и протянул его секретарю. Майор посмотрел на чертёж, потом на арки, на дубовую дверь, посчитал помещения глазами и кивнул.
— Чертёж совпадает, — сказал он.
— Чертёж можно нарисовать после, — мягко заметил Хольцер. — С утра, например. Господин Штольц, как я понимаю, человек нервный и сегодня ночью не спал.
— Я не рисовал! — выкрикнул Штольц, и Рейнхольд перевёл это без всякого выражения. — Подпись Рингельмана, вот она. Вы знаете его подпись, господин комиссар!
— Я много чего знаю, — любезно ответил Хольцер.
Лобанов стоял в дверях, не двигаясь. Иван Палыч видел, как у него побелели пальцы на ручке портфеля.
— Господин Петров, — сказал майор. — Вы утверждали, что здесь лежали винтовки. Показания вашего свидетеля о тридцати ящиках я принял к сведению. Где они?
— Здесь, — ответил Иван Палыч. — Вчера они были здесь, господин майор.
— Сегодня их нет.
— Нет, — сдерживая ярость, ответил Иван Павлович. — Значит, их вынесли.
Он присел на корточки у порога, поднёс лампу и стал разглядывать следы на плитах. Они были глубокие, широкие, оставленные не полозьями, как показалось вчера, а чем-то другим. Колёсами. Узкими стальными колёсами, у которых в самой середине был жёлоб.
— Вагонетка, — сказал он вслух.
— Что? — спросил Лобанов.
— Вагонетка. Кирпичный завод. Здесь должна быть узкоколейка.
Он встал и пошёл к лестнице. Майор, помедлив, двинулся за ним. Хольцер остался стоять в дверях пустого помещения, и Иван Палыч спиной почувствовал его взгляд.
Наверху солнце ударило в глаза. Иван Палыч прикрыл их ладонью и огляделся. Сараи. Площадка. Печь, высокая, широкая, с низкими арочными горловинами, заросшими полынью. И между сараями и печью, по мёртвой траве, в красно-рыжей кирпичной пыли, шли рельсы.
Он заметил их вчера, но не придал значения: узкая колея, шпалы почти ушли в землю, ржавчина густая, бурая, как кровь на старой повязке. Рельсы вели от сарая прямо к печи. Иван Палыч прошёл вдоль них шагов двадцать, нагнулся и провёл пальцем по головке рельса.
Палец остался чистым, ржавчины на нём не было. Рельс блестел тусклым серым светом, как полированный. Он прошёл ещё немного. Блеск тянулся полосой, по одной нитке пути, по второй, от сарая к печи, и обрывался у широкой арки.
— Господин майор, — сказал он. — Посмотрите на рельсы.
Майор подошёл, наклонился, потрогал рельс перчаткой, потом посмотрел на перчатку.
— Ржавчина стёрта, — сказал Рейнхольд, переводя его бормотание. — Недавно. Очень недавно.
— По этим рельсам катили что-то тяжёлое, — сказал Иван Палыч. — Много раз. Сегодня ночью или рано утром. Вагонетка берёт ящиков десять. Чтобы вывезти отсюда всё, что вчера было в подвале, нужно ездить часа три. А потом убрать, подмести и повесить замок обратно. Всё это сделали до того, как господин Хольцер вышел звонить из вашего кабинета.
Майор Тревор поднял глаза. Коротко, остро взглянул на Хольцера, подошедшего к ним неторопливой походкой, и снова на Ивана Палыча.
— Печь, — сказал он.
— Печь.
— Как вы догадались? — спросил майор после короткой паузы. — Мы прошли по этой тропе минуту назад, и я ничего не заметил.
— Я не догадывался. Вчера эти рельсы ржавели вместе со всем остальным, господин майор. Сегодня по ним кто-то ездил.