Лобанов, стоявший позади, глубоко выдохнул.
— Господин майор, — Хольцер улыбался, но улыбка была какой-то набежавшей, как рябь на воде. — Позвольте предостеречь. Эти старые печи опасны. Своды ненадёжны, там могут быть обвалы. Я бы настоятельно рекомендовал вызвать инженера…
— Благодарю, господин комиссар, — майор не повернулся к нему. — Сержант!
Из «Даймлера» выпрыгнули два солдата в английской форме с винтовками. Секретарь сказал им что-то по-английски. Они пошли вдоль рельсов.
У арки печи полынь была вытоптана. Иван Палыч увидел это только теперь, вблизи: стебли сломаны у самой земли, пыль на кирпичной кладке свежо оцарапана, а на низкой железной дверце в горловине нет ни замка, ни ржавчины на петлях. Петли были густо смазаны.
Один из солдат взялся за скобу и потянул. Дверца поддалась беззвучно.
Секретарь поднял фонарь, и жёлтый круг упал в сухую, пахнущую кирпичной пылью темноту. Внутри, в узкой длинной галерее, где некогда обжигали кирпич, вплотную друг к другу стояли ящики. Сосновые, свежие, с немецким трафаретом «Ландмашинен». Ряд за рядом, уходя вглубь печи, в темноту, куда свет уже не доставал.
Ящиков было не тридцать. Много, много больше.
* * *
Майор Тревор молчал так долго, что Штольц успел дважды вытереть шею платком. Потом он снял пенсне, аккуратно сложил его и убрал в карман.
— Сержант, — сказал он. — Пересчитайте. Каждый ящик, каждый номер. Господин Петров, вы же говорили, что к грузу прилагалась опись?
— Опись осталась в подвале, в папке без надписи, — ответил Иван Палыч. — Если её не вынесли вместе с ящиками, она там.
Её не вынесли. Секретарь нашёл папку в той самой стружке, где Иван Палыч оставил её вчера, и принёс на свет. Три скомканных листа: опись на немецком, чей-то счёт, пустая серая обложка. Накладной номер 417 в ней, разумеется, не было, она лежала в кармане у майора. Тревор посмотрел на опись, перевернул, посмотрел на оборот и впервые за день позволил себе нечто похожее на улыбку.
Солдаты вскрыли несколько ящиков наугад. В первом лежали винтовки, в промасленной бумаге, с потёртыми прикладами. Во втором тоже. В третьем нашлись ящики поменьше, с патронными обоймами, а в четвёртом, под соломой, лежали два пулемёта «Максим» с обрезанными кожухами. Майор поднял один, осмотрел затвор и хмыкнул. Иван Палыч вспомнил вчерашнюю бирку «Beute. 8.1914» и подумал, что ящики эти ждали своего часа с самого четырнадцатого года.
— Двести сорок ящиков по сорок стволов, — сказал он. — Это почти десять тысяч винтовок. С таким количеством можно вооружить дивизию, господа. Баварскую дивизию.
Рейнхольд перевёл. Лобанов стоял с каменным лицом, но Иван Палыч видел, как у него по виску стекает капля пота.
Шестерых нашли быстро. Они сидели в крайнем сарае, на ящиках из-под глины, в нарукавных повязках, которые не успели снять, и играли в карты. Увидев английских солдат, они поднялись неохотно, без суеты. Никто не сопротивлялся. Старший, коренастый, в потёртом мундире без погон, посмотрел на Хольцера и отвёл глаза.
— Кто вам отдавал приказы? — спросил майор через Рейнхольда.
— Приказывал господин Крамер, — глухо ответил старший. — Других имён мы не знаем. Нам платили за ночь, и мы носили то, что говорили. Сегодня его здесь не было, ни утром, ни днём.
Майор записал это в блокнот и больше вопросов не задавал.
Полицейский грузовик Хольцера появился на дороге, когда ящики уже выносили из печи и ставили рядами на траву. Из кузова неторопливо выпрыгнули восемь человек в синей форме. Старший из них, пожилой вахмистр, козырнул и доложил что-то Хольцеру вполголоса. Хольцер выслушал, не меняя лица.
— Мои люди прибыли, господин майор, — сказал он. — К сожалению, с запозданием. Дороги плохие.
— Я заметил, — сказал майор Тревор. Рейнхольд перевёл это без интонации, но Иван Палыч подумал, что интонация там и не требовалась. — Господин комиссар, я обязан доложить в вышестоящие инстанции о том, что на территории, находящейся под опекой баварской полиции, обнаружен склад вооружения. Я не обвиняю вас, пока. Но мой рапорт будет подробным. И я попрошу, чтобы тело, найденное вчера в Изаре, было осмотрено повторно врачом комиссии. В вашем присутствии. И в присутствии господина Петрова.
— Разумеется, — кивнул Хольцер. — Как вам будет угодно.
Он повернулся и пошёл к грузовику. Проходя мимо Рейнхольда, он замедлил шаг, не поворачивая головы, и сказал по-немецки, негромко:
— Переведите господину доктору. Он сегодня выиграл. Но Мюнхен очень маленький город.
Рейнхольд перевёл, и голос у него не дрогнул.
Иван Палыч промолчал. Он смотрел вслед, пока котелок не скрылся за бортом машины, и думал, что человек, умеющий так спокойно проигрывать, раз за разом оказывается самым опасным противником. Задушенный шантажист лежал где-то в морге, и повторный осмотр, скорее всего, ничего не изменит. Хольцер знал это. И Иван Палыч знал.
Майор обошёл всех русских по очереди. Штольцу он сказал, что тот будет вызван как свидетель и что его добровольное заявление будет учтено. Штольц кивал, как болванчик. Лобанова майор остановил жестом.
— Господин Лобанов, — сказал он. — Накладная признана подделкой. Я обязан извиниться за то, что вчера вам пришлось объясняться перед комиссией. И за то, что сегодня вы объяснялись на этом пустыре.
— Благодарю, — сказал Лобанов хриплым голосом. Он явно не знал, что ещё говорить, и вдруг добавил совсем по-русски: — Благодарю вас.
Он замолчал. Майор Тревор вежливо кивнул, не понимая ни слова, и пошёл смотреть, как пересчитывают ящики.
* * *
Деньги делегации Лобанов выплачивал на следующий день, по очереди, и каждый раз составлял бумагу в трёх экземплярах. Поставщики из Берлина и Гамбурга получали золото из его рук, не заглядывая в сторону Рингельмана. Штольц сидел рядом, вспотевший и растерянный, и подписывал векселя. Свои векселя, возвращённые наконец из чужих ящиков, он держал в руках как человек, которому вернули отнятых детей.
— Рингельман говорит, что ничего не знал, — сказал он Ивану Палычу, когда Лобанов вышел за печатью. — Его адвокат был у меня сегодня утром. Говорит, что Крамер действовал самовольно. Что господин Рингельман потрясён и готов сотрудничать со следствием. — Он тяжело вздохнул. — Вы понимаете, что это значит? Он отказался от Крамера. Просто отказался, как от чужой шляпы.
— Понимаю, — сказал Иван Палыч. — Где сейчас сам Крамер?
— Никто не знает. Вчера вечером он не вернулся в гостиницу, вещи забрал ещё утром. Говорят, уехал в Вену. А может, и в Берлин.
Иван Палыч кивнул. Он не верил ни в Вену, ни в Берлин. Такие люди не уезжают далеко.
Лобанов пришёл к Ивану Палычу поздно вечером с исписанным бланком в руке. Он долго мялся в дверях, прежде чем войти.
— Телеграмма, — сказал он. — В Берлин и в Москву. С подробностями: что обнаружена фальшивая накладная с моей подписью, что экспертиза комиссии подтвердила подделку, что оружие изъято английскими властями. Всё как есть. Иван Павлович, вы мне до сих пор говорили «нельзя». Теперь я спрашиваю: можно?
Иван Палыч взял бланк, прочёл, поправил одну фразу.
— Теперь можно.
Рейнхольд зашёл на другой день, перед обедом. Он был в новом пиджаке, купленном, судя по всему, на последние деньги, и выглядел смущённым, как человек, который пришёл просить прибавки.
— Секретарь майора Тревора предложил мне место, — сказал он. — Постоянная работа переводчиком при комиссии. Жалованье в английских фунтах. Не сейчас, а когда делегация закончит здесь дела. Я сказал, что подумаю и посоветуюсь.
— С кем?
— С вами. Конечно, пока вы здесь, я никуда не денусь. Но потом, когда все решится, завод заработает, а вы вернетесь обратно домой… Я бы хотел остаться.
— Когда придёт время, конечно, — сказал он. — Почему бы и нет.
Рейнхольд облегченно вздохнул.
* * *
Следующие дни прошли тихо, так тихо, что Иван Палыч начал к этому привыкать. Лобанов ездил по банкам и конторам, Штольц присылал записки с цифрами, на заводе рабочие разбирали сараи. Из комиссии пришло короткое сообщение: тело задушенного осмотрено повторно, заключение будет приложено к рапорту. Хольцер на глаза не попадался.