В углу, словно оправдывая название пивной, сидел как-то бродяга в старой, с опущенными полями, шляпе. Сидел и время от времени бросал на посетителей косые голодные взгляды. Потом не выдержал, подошел, прижимая к груди шляпу — старый жалкий клошар, оборванец:
— Господа… А вы пиво допивать не будете?
— Что вы называете пивом, любезнейший? За такое пиво морду бить!
— Так не будете?
— Нет!
— А можно допью?
— Так извольте! — хохотнул Штольц. — Можете и сушки доесть. Соленые!
— Благодарю вас, господа!
Взяв кружку и сушку, бродяга направился обратно в угол…
Доктор вскинул глаза на приятеля:
— Спроси его про девицу!
— Я помню, мой друг… Hey, Liebling! Komm her… (Эй, любезный! Поди-ка сюда…)
Анну Калиш оборванец знал. Только не знал, что она Анна, и фамилии тоже не знал. Здесь все ее называли «Красная шапочка»…
— Что ж, можно было догадаться! — рассмеялся Петров. — Берет-то — берет!
Красная шапочка в основном обитала в Bahnhofsviertel — квартале вокруг Центрального вокзала, не без основания считавшегося одним из главных злачных мест в городе. Здесь концентрировались гостиницы, бары и дешёвые увеселительные заведения, обслуживающие приезжих, пышными цветом цвели уличная проституция и чёрный рынок — именно вокзальные кварталы были классической территорией «ночной коммерции» и разврата во всех немецких городах
Заведение называлось «Баварский шик» и располагалось не так и далеко от вокзала.
— Шикарное место, господа! — допивая пиво, похвалил бродяга. — Она часто хвастала… Шикарные место, шикарные девушки — не за десять марок, а за сто! А то и за все двести, во как! Там она и работает. А тут, у нас, просто живет.
После Первой мировой войны и падения империи в Германии действовала система государственного регулирования проституции — регистрация проституток и контроль публичных домов. В ряде других крупных городов существовали кварталы красных фонарей, где деятельность жриц продажной любви была легализована и регулировалась властями в безуспешных попытках борьбы с венерическими болезнями.
Да, власти пытались бороться с проблемой, но не закрывали бордели полностью — это было бы уже слишком! Вместо этого полиция лишь преследовала конкретные нарушения: например, если проститутка привлекала клиентов «способом, опасным для общественной морали и приличия». В чем это выражалось конкретно — каждый понимал в меру своей испорченности.
В Мюнхене же, в отличие от многих других крупных германских городов, проституция была маргинализирована и существовала в так называемой «серой зоне», где государство не обеспечивало ни защиты, ни санитарной помощи.
— То есть, сутенер — и царь, и Бог? — выслушав рассказ Штольца, резюмировал доктор.
Немец кивнул:
— Ну, или содержательница борделя!
Заведение «Баварский шик» оказалось гибридом дешевого кабаре и средней руки кафе-шантана. «Номера» с девочками располагались на этажах, выше.
— Анхен? — быстро переспросил официант — дюжий молодец, больше подходящий для какого-нибудь фрайкора, нежели для кафе. — Хм…
— Она сама назначила встречу… Такая, в красном берете…
— А! Красная шапочка! Так бы сразу и сказали, господа… Да! С вас сто марок задатка!
— Извольте, молодой человек!
— Данке… Прошу немного обождать.
В углу, на эстраде, играли джаз. Рояль, саксофон, контрабас… и конечно, ударные. Играли, кстати, очень даже неплохо.
А вот появилась и певица — юная красивая брюнетка в синем коротком платье и горжетке из чернобурки. Впрочем, может быть, это был и шанхайский барс — Иван Павлович не очень-то в мехах разбирался.
— Палести-ина, Палести-ина… — поистине ангельским голоском девушка запела популярную песню.
Публика в зале притихла. Лишь клубился под потолком сигаретный дым.
— Палестина… Палестина…
Принесли пиво и леберкезе — мясные хлебцы…
В отличие от «Бродяги», пиво оказалось вкусным. Как и хлебцы. И вообще, доктор вдруг поймал себя на мысли, что ему здесь нравится! Эта юная певица, сама атмосфера, джаз… Как будто не было ста лет!
— Палестина, Палестина-а-а!
— Господа, вас ждут… — подойдя, негромко промолвил официант. — Второй этаж, налево по коридору. Комната двести двадцать семь!
Одетая в один лишь короткий шелковый халатик «Красная шапочка» Анна Калиш встретила клиентов самой очаровательною улыбкой. Впрочем, тут же насторожилась, увидев сразу двоих:
— Господа, это будет дороже! Ой…
Узнав доктора, девица резво отпрыгнула к окну и попыталась закричать… Штольц не менее резво нагнал ее и вытащил револьвер.
— Ах! — побледнела Красная шапочка. — Вы… Вы хотите меня убить, господа?
— Не мы! А тот, кто вас заставил… Вы сам знаете, кто. Садитесь, Анхен! Поговорим!
Штольц указал револьвером на кресло.
Девушка послушно уселась, со страхом поглядывая на доктора.
— Ну-ну, не волнуйтесь так, — мягко улыбнулся тот. — Мы понимаем, вас заставили. Это страшный человек, Анна! Ну! Рассказывайте, как там все было?
Штольц быстро перевел.
— Я не могу! — Анна шмыгнула носом. — Он… он меня убьет!
— Он и так это сделает. Слишком уж вы многое знаете, — потер переносицу Иван Павлович. — Венно, переведи!
— Уже…
— Так что мне делать? — расстроено протянула девчонка. — И так и сяк убьют? О, Матерь Божия!
— Для начала расскажите… — Штольц, наконец, убрал револьвер. — А уж мы вас защитим.
— Ага, защитите, как же! — чуть не плача, скептически скривилась Анна. — Вы, вообще, кто?
— Фрайкор! — жестко отозвался Венно. — Надеюсь, слышали это слово.
— С-слышала… — в голубых глазах девушки вспыхнула надежда. — Вы, правда, за меня вступитесь?
— Да!
— Ну-у…
Девчонка, наконец, решилась! Ну, так и деваться-то ей было особо некуда.
— Он частенько приходил ко мне… Приезжал на такой черной машине. Уже около года. Велел звать его Карл. Настоящее имя не знаю. Да я и не спрашивала… у нас не принято… Мы иногда катались по вечерам. Брали шампанское и катались. Весело! Вот и в тот день… Я закурю?
— Да-да, пожалуйста.
Опять те же сигареты…
— Вот… Мы ехали. Катались. И я вдруг заметила, что мы не просто катались. Ехали за какой-то ярко-голубой машиной! Не первый день… А потом еще катались по Хайдхаузену, по Розенхаймерштрассе… Тоже не раз, ночью. Карл просил показать… Узнал, что это — мои родные места. Я показывала… Честно, не понимаю — что там смотреть? Но, ему нравилось… Тем более, у него там оказался знакомый. Николаус. Гунявый… Который… Которого… Ну, вы знаете… Так мы, верно, с неделю катались. А потом Карл заметил вас…
Жрица любви повернулась к доктору:
— Вас и того парня… Он сразу остановился, подозвал Николауса. Что-то ему сказал… А потом… Я не знаю, Карл ли это стрелял? Я осталась в машине, не видела… Он ушел… Я… я… Я больше ничего не знаю…
Уронив голову на руки, девчонка горько заплакала. Доктор поднялся было — утешить… И вдруг замер, услышав слабый стук в дверь!
Глава 19
Стук повторился — негромкий, вежливый, два коротких и один длинный. Так стучат люди, привыкшие, что им непременно откроют.
Штольц вопросительно посмотрел на доктора, не опуская револьвера. Иван Павлович потер переносицу и кивнул на дверь. Прятаться было поздно, да и негде — не под кровать же лезть!
— Это фрау Зельма, — прошептала Анна, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Хозяйка. Ой, мамочки…
Венно спрятал револьвер в карман пиджака, одернул полы и распахнул дверь с видом офицера, к которому зашли справиться о здоровье.
В коридоре стояла монументальная дама лет пятидесяти — в лиловом шелковом платье, с камеей у ворота и высокой, безупречной прической. Пенсне на шнурке, тонкие поджатые губы… Ни дать ни взять — директриса гимназии для благородных девиц! Пахло от нее лавандой. Чуть поодаль, у лестницы, переминался с ноги на ногу дюжий официант.
— Добрый вечер, господа, — по-немецки сказала дама. Штольц тут же шепотом перевел. — Мне доложили, что сто марок были задатком за час. Час истек двадцать минут назад. Шума я не слышу. Это либо очень хорошо, либо очень плохо.