* * *
Анна Калиш уезжала через неделю. В Аугсбург, к тетке, которая, как выяснилось, действительно существовала: фрау фон Рёдер списалась с ней, поручившись за племянницу самым положительным образом. Мюллер дал честное слово, что ее не потревожат, пока не понадобится свидетельство. Оно могло и не понадобиться, — многозначительно сказал он, — учитывая, что дело «Хефнера» переквалифицируют на «убийство неизвестными лицами».
На вокзале Анна стояла в простом сером платье, в шляпке с лентой, и узелок в руках смотрелся совсем маленьким. Красный берет, торчавший из кармана жакета, был единственным ярким пятном.
— Прощайте, господин доктор, — сказала она. — Я не знаю, как вас благодарить.
— И не надо, — улыбнулся Иван Павлович. — Просто живите.
— А берет?.. — Она вытащила его и, помедлив, протянула. — Я бы хотела, чтобы он остался у вас. На память.
— Анна…
— Нет-нет, возьмите. Я ведь больше не Красная Шапочка. Хватит с меня сказок.
Он взял берет. Красный, чуть выцветший на солнце, с вытертым бархатным кантом. Положил в карман пиджака.
Поезд тронулся. Анна махала рукой из окна, пока не затерялась в клубах пара. Тоненькая девчонка с узелком — единственный человек, которого он за последний месяц сумел вытащить из этой мясорубки целым.
* * *
К Мюллеру в четыреста шестой кабинет доктор пришел последним. На столе у криминального кандидата стояла коробка с бумагами, а на ней — уже привычный бумажный пакет из пекарни. Только теперь пакета было два.
— «Хорьх» стоит в кузне под охраной, — без предисловий начал Мюллер. — Я лично осмотрел его вчера. Бардачок выпотрошен, но не весь. Под сиденьем нашли вот это.
Он вытащил из коробки сложенный вдвое лист серой бумаги, исписанный мелким, ровным почерком.
Список. Фамилии. Адреса — в Мюнхене, в Берлине, в Вене. Напротив некоторых стояли крестики. Один из адресов Иван Павлович узнал сразу: Бриннерштрассе. А в самом низу, почти в углу, словно дописанное в спешке, стояло слово:
«Консул».
— Вам что-нибудь говорит? — спросил Мюллер.
— Нет, — сказал Иван Павлович.
И это была ложь.
«Организация Консул» — тайная сеть бывших офицеров флота Эрхардта, созданная после путча Каппа. Убийства «предателей». Расстрел Эрцбергера… в августе. Он помнил это так отчетливо, что даже во рту стало сухо.
— Любопытный документ, — сказал Мюллер, не отрывая от него глаз. — Если что-нибудь вспомните — сообщите. Мне.
— Непременно, — ответил доктор.
Выходя, он услышал, как за спиной зашуршала бумага: Мюллер, не удержавшись, разворачивал штрудель. А на лестнице остановился, положив ладонь на холодные перила. Месяц с небольшим. Меньше месяца. Целая страна и один человек, который знал, что будет, но не знал, с чего начинать.
Глава 23
Блокнот Лобанов отдал не сразу.
Сначала он потребовал снять с него копии. Три экземпляра, каждый с пометкой «верно». Страницы должны были быть пронумерованы, прошиты суровой ниткой и скреплены сургучной печатью торгпредства, а подпись стоять на каждой странице, а не только на последней, чтобы потом, не дай Бог, нельзя было сказать, будто он что-то вписал задним числом или подменил листок.
Копии делал Рейнхольд на машинке в номере гостиницы, под диктовку. Закончили заполночь. Лобанов проверил каждую страницу по оригиналу, пошевелил губами, расписался и, наконец, протянул блокнот Ивану Павловичу так, словно отдавал под залог собственную руку.
— Только верните, — сказал он. — Мне он еще пригодится.
Мюллер принял и блокнот, и копии в своем кабинете на четвертом этаже, не задавая лишних вопросов. Перелистал оригинал, остановился на странице с двадцатым июля, где крупным, четким почерком было записано: «Рингельман просил подписать согласование отправки образцов в Цюрих. Отказано». Потом посмотрел на следующую страницу. На ту, что с двадцать седьмым.
— Ваш торговый представитель, — сказал он, — самый аккуратный человек из всех, с кем мне приходилось иметь дело. Он записал даже, во сколько ему принесли чай.
— Это у него от службы, — отозвался Иван Павлович.
— Если бы все чиновники вели такие записи, — криво усмехнулся Мюллер, — моя работа свелась бы к чтению.
Он выписал расписку и потребовал, чтобы доктор передал ее лично в руки. Лобанов, получив бумагу, долго изучал ее, вооружившись лупой, и даже уточнил у Рейнхольда, правильно ли написано слово «Eigentum» — «собственность». Убедившись, что слово на месте, он удовлетворенно кивнул и спрятал расписку в портфель.
А наутро на Бриннерштрассе приехали двое молодых людей в кургузых куртках, обер-инспектор таможни Лангер с портфелем и Генрих Мюллер.
* * *
Иван Павлович оказался в здании «Баварского фармацевтического товарищества» совершенно случайно. Вернее, почти случайно: накануне Мюллер, помедлив, обронил, что свидетель пригодится, если арестованный вдруг начнет путаться в показаниях. Свидетель стоял сейчас у окна приемной, в светлом летнем костюме, с газетой в руке, и делал вид, что читает биржевые новости.
Секретарь, тот самый пухленький молодой человек, нанятый вместо пропавшего Крамера, при виде гостей поднялся из-за стола и тут же сел обратно, потому что ноги не держали.
— Господин Рингельман у себя? — спросил Мюллер.
— Н-нет, — выдавил секретарь. — То есть, да. То есть, он должен прибыть с минуты на минуту. Он всегда приходит в девять, только в девять, до сих пор не опаздывал ни разу…
— Прекрасно. Печать товарищества у вас?
— Печать? — секретарь обреченно посмотрел на сейф у стены. — Да, у меня. Он… он мне ее каждый раз выдавал на время. Вы… вам нужна?
— Нужна.
Руки у секретаря тряслись так, что ключ он вставил в замочную скважину только с третьей попытки. Достал из ящика круглую бронзовую печать с потертой деревянной ручкой и протянул Лангеру на ладонях, словно хлеб-соль. Обер-инспектор взвесил ее в руке, повертел, понюхал штемпельную подушку и аккуратно уложил в портфель.
Пока Лангер составлял опись, Иван Павлович подошел к столу секретаря. Тот сидел, вцепившись в край столешницы побелевшими пальцами, и глядел в одну точку.
— Герр Лейтнер, — мягко сказал доктор. Рейнхольд, шагнув ближе, перевел. — Вы не волнуйтесь. С вами все в порядке: вы ни в чем не виноваты. Но мне хотелось бы знать, не заметили ли вы чего-нибудь необычного. В последние дни.
Секретарь сглотнул.
— Три дня назад, — пробормотал он, — господин Рингельман велел затопить камин. В августе! Я сказал, что жарко, а он сказал: «Затопите». И бросил туда папку. Целую. Я не видел, что в ней, только цифры на обложке. А потом он спрашивал меня про поезд на Цюрих. Не на Линдау, а именно на Цюрих, с пересадкой. И про цену билета в первом классе.
— Он собирался уехать?
— Н-не знаю, герр доктор. Он ничего мне не говорил. Только велел принести кофе… и забыть, что я его просил про поезд.
— А вы не забыли?
— Я… — секретарь вдруг всхлипнул и неловко вытер нос тыльной стороной ладони, — я ничего не забываю. Я потому и работаю секретарем.
Мюллер, стоявший у окна в трех шагах, не обернулся, но Иван Павлович заметил, как он едва заметно кивнул: запомнил.
Ровно в девять в дверях появился сам Густав Рингельман.
Он был, как всегда, безупречен: светлый чесучовый костюм, свежая сорочка, трость с серебряным набалдашником. Румяный, выбритый, чуть пахнущий дорогим одеколоном. Вошел, насвистывая, и на пороге замер, увидев в приемной четырех посторонних.
— Господа? — сказал он по-немецки. — Чем обязан?
— Герр коммерции советник Густав Рингельман? — Мюллер шагнул вперед. Голос у него был совершенно ровный, без интонаций, как у чиновника, читающего список. — Следственный судья Мюнхенского земельного суда, на основании постановления от вчерашнего числа, дело о контрабанде золота и подделке документов… Вы задержаны. Прошу вас не оказывать сопротивления.