Литмир - Электронная Библиотека

Рейнхольд, стоявший у стены, перевел это тихо и точно. Иван Павлович смотрел на директора и видел, как медленно, секунда за секундой, спадает румянец.

— Это недоразумение, — произнес Рингельман. — Я уже все объяснил господам… Я готов дать любые показания. Мой адвокат…

— Адвоката вы получите, как только пожелаете. А пока — трость, пожалуйста.

— Вы не имеете права! Я коммерции советник! Это звание…

— Звание, герр Рингельман, не защищает от параграфа, — сказал Мюллер, и в его голосе впервые прозвучало что-то живое, почти удовольствие. — Прошу вас.

Двое молодых людей в кургузых куртках встали по бокам. Рингельман не сопротивлялся. Он отдал трость Лангеру, снял часы, обручальное кольцо, вынул из жилетного кармана бумажник. Когда пришла очередь запонок, руки у него дрогнули, и одна запонка, золотая, с маленьким рубином, упала на ковер и откатилась к ножке стола. Никто не нагнулся. Только секретарь вздрогнул, будто этим звуком его ударили.

— Герр Петрофф, — Рингельман вдруг обернулся к окну, и взгляд его, мутный и лихорадочный, наконец нашел то, что искал.

Иван Павлович опустил газету.

— Господин Петров, — повторил он по-русски, с трудом, как человек, не часто пользующийся этим языком. — Мне нужно с вами говорить. Один на один. Это… очень важно.

Рейнхольд кашлянул и тихо добавил по-немецки то, что, видимо, не хотел переводить в лоб: Рингельман просит свидания, об этом прошу доложить господину следователю. Мюллер повернул голову и посмотрел на доктора пристально, без улыбки. Так смотрят на человека, о котором только что узнали нечто, чего не знали раньше.

— Вы знаете, о чем он? — спросил Мюллер.

— Понятия не имею, — сказал Иван Павлович.

Когда арестованного вывели, в приемной остались секретарь, Лангер с портфелем и золотая запонка на ковре. Рингельмана уводили через черный ход, чтобы не пугать клиентов, но через окно Иван Павлович видел, как внизу, во дворе, у распахнутой дверцы полицейского автомобиля, директор на секунду остановился и поднял голову. Не на окно — выше, на крышу, на серый августовский воздух, будто хотел убедиться, что хоть что-то в этом городе осталось на месте.

* * *

Свидание разрешили в тот же день, после обеда. Мюллер согласился неожиданно легко, только сказал, что у него есть свои причины не мешать. Какие — не уточнил.

У ворот тюрьмы Мюллер остановил Ивана Павловича и, не глядя ему в глаза, заговорил негромко, глядя куда-то на кирпичную стену. Рейнхольд переводил, стоя чуть позади, с лицом человека, который старательно не слышит собственного голоса.

— Он просил говорить с вами наедине. Хорошо. Я не стану слушать под дверью — это дурной тон, и, главное, бесполезно. Мне не нужно знать каждое слово. Мне нужно, чтобы он заговорил. А со мной он не заговорит: я для него — полиция, а он уже понял, что полиции доверять нельзя.

— Вы так считаете?

— Я считаю, что он прав, — сухо ответил Мюллер. — Не в отношении меня. В отношении некоторых моих коллег.

Он помолчал, потом добавил совсем иначе, торопливо:

— Все, что услышите, перескажете мне. Все. Если что-то покажется неважным — все равно перескажете.

— Разумеется, — сказал Иван Павлович.

В третий раз за неделю он собирался солгать этому человеку, и в третий раз не испытывал ни малейших угрызений. Но Мюллер, кажется, что-то уловил: чуть дольше обычного задержал на нем взгляд, а потом отвернулся и кивнул надзирателю.

Рингельмана держали в тюрьме Штадельхайм, на окраине, за высокой кирпичной стеной. В комнате для свиданий стояли стол, два стула и зарешеченное окно, в которое с трудом пробивался свет. Надзиратель, лысый, с обвисшими усами, молча впустил доктора, молча вышел и повернул ключ снизу, с другой стороны.

Рингельман сидел, положив руки на стол. Ни трости, ни часов, ни запонок. Воротничок у него расстегнули, галстук забрали, и шея, обычно спрятанная в складках крахмала, оказалась неожиданно тонкой и старческой. Он постарел, казалось, лет на десять.

— Герр Петрофф, — сказал он по-русски. — Спасибо, что пришли.

Иван Павлович остановился у двери.

— Вы говорите по-русски?

— Немного. — Рингельман слабо улыбнулся. — Двенадцать лет жил в Риге. Был приказчиком, потом компаньоном. Русский язык — единственное, что я оттуда вывез, кроме нескольких долгов. На переговорах очень полезно, когда собеседник уверен, что вы его не понимаете.

Доктор медленно сел напротив. Выходит, все эти месяцы, все застольные беседы, шутки Лобанова, замечания вполголоса при вытянутом лице Рейнхольда, это он слышал. Все, что говорилось при нем, как при мебели. Кажется, их игра велась втемную с обеих сторон.

— Зачем вы меня позвали?

— Времени мало. Мне разрешили десять минут. — Рингельман потер лицо ладонями. — Я не убийца, господин Петров. Я вор, может быть. Но не убийца. Я хочу, чтобы вы это знали.

— Прекрасно. Расскажите.

Он рассказывал сбивчиво, перескакивая с русского на немецкий и обратно, подбирая слова. В девятнадцатом году, в самую тяжелую зиму, потерял почти все. Швейцарские акции, купленные перед самым падением марки, превратились в пыль. Были долги, жена, дом. Тогда-то и появился Фробинг — любезный, щедрый, готовый «помочь по-дружески». Выкупил векселя. Потом попросил маленьких одолжений. Подписи на бланках, не глядя, чтобы «не терять времени». Печать — на пару часов, пока господин директор в отъезде. Через полгода Рингельман понял, что уже ничего не решает. Но было поздно.

— А Крамер?

— Крамера прислал Фробинг. Как секретаря. «Очень толковый, очень предан делу». — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — Он действительно был предан. Только не мне.

— Кому?

Рингельман замолчал. Взглянул на дверь, потом на окно, потом снова на доктора, и понизил голос так, что тот невольно наклонился ближе.

— «Консул», — сказал он. — Вы слышали это слово?

— Нет, — сказал Иван Павлович.

Он снова сказал неправду, и снова с совершенно ровным лицом. Человек, сидевший напротив, был вором и трусом. Но это не мешало ему быть источником. А с источником нельзя играть в открытую, пока не понял, чего он хочет.

— Это люди… — Рингельман подбирал слова, — … бывшие офицеры. Морские. Очень злые люди. Они говорят, что война проиграна из-за предателей, и что предателей надо наказывать. Без суда. Крамер — их курьер. Он возил деньги и бумаги. Золото тоже было для них: на поездки, на документы, на оружие. Я не знал, куда идут деньги, пока не понял, что один из ящиков с «образцами» предназначен не для Цюриха, а для них.

— Для кого именно?

— Не знаю. Они не называют имен. — Он вдруг схватил Ивана Павловича за рукав, пальцы были липкие и холодные. — Но я слышал, когда Крамер говорил с Фробингом, за дверью. Двое. «Оба Генрихи». Так он сказал. Бывшие моряки. Тихие, вежливые, с хорошими манерами. Жили у Крамера на Тюркенштрассе, ждали бумаги. Фробинг смеялся: «Лишь бы не перепутали, кто из них какой Генрих». И еще — «Баден». Они говорили про Баден. Про какие-то воды. Конец месяца.

Баден. Воды. Двое Генрихов. Иван Павлович медленно расцепил его пальцы, чувствуя, как где-то внизу живота что-то тяжелеет и холодеет. Бад-Грисбах. Двое Генрихов — Шульц и Тиллессен. Он знал эти имена, как знают имена одноклассников, потому что учил их в школе, где история была обязательной.

— Какие воды? — спросил он тем же ровным голосом.

— Не знаю. Я не спрашивал. Я боялся спрашивать.

— И вы никому не сказали?

— Кому? — Рингельман горько рассмеялся. — Хольцеру? Он их друг. Мюллеру? Мюллер молод, он еще не знает, кто с кем здесь связан. У них, герр доктор, и в полиции уши. И в тюрьме. Я здесь один день, а уже понимаю, что вечером ко мне могут прийти… с чаем.

Он вдруг стянул с шеи тонкий шнурок и протянул на ладони маленький стальной ключ с двумя бородками.

— Банковская ячейка. «Байерише Гипотекен», отделение на Максимилианштрассе. Номер шестьсот четырнадцать. Там — мои записи. Все, что я знал, все, что подписывал, даты. Если со мной что-то случится — отдайте это не полиции. Моей жене. Она в Аугсбурге. Она поймет.

52
{"b":"982674","o":1}