— Он просил? — тихо переспросил Иван Палыч.
Рейнхольд замешкался с переводом. Эккарт посмотрел на Ивана Палыча, на мгновение смутился и тут же рассмеялся.
— Ну, не он, так Рингельман, не всё ли равно. В общем, молодой человек сегодня в поезде, а мы будем есть свинину и пить пиво без него.
Капитан с рубцом хмыкнул.
— Ваш Гитлер всегда исчезает, когда за столом много слушателей и мало избирателей, — сказал он негромко.
За столом коротко засмеялись. Иван Палыч поднял глаза. Рингельман смотрел в тарелку, лицо у него было спокойное, почти скучающее. А у книжного шкафа неподвижно стоял Крамер. Мундштук в его пальцах замер, и бесцветные глаза были направлены прямо на Ивана Палыча.
Рингельман знал. Он знал, что оратор уехал, и всё равно привёз его сюда.
Ивану Палычу стало ясно, что ужин затевали не ради встречи с человеком, которого здесь нет. Но тогда ради чего?
* * *
После второго подали десерт: яблочный штрудель со сливками и кофе, густой, как смола. Эккарт отошёл от гнева и принялся хохотать над собственными шутками. Рингельман воспользовался паузой и заговорил с издателем о бумаге, цена на которую росла каждую неделю. Дамы обсуждали платья.
Капитан с рубцом взял кофейную чашку, прошёл вдоль стола и сел на свободный стул рядом с Рейнхольдом, у самого локтя Ивана Палыча. Двигался он легко и бесшумно.
— Господин доктор воевал? — спросил он по-немецки. Рейнхольд перевёл.
— Хирургом. Работал там, где привозили раненых.
— Это тоже война, — кивнул капитан. Потом он повернулся к Рейнхольду, и в его голосе что-то неуловимо изменилось. — А вы, господин переводчик?
Рейнхольд ответил коротко. Иван Палыч разобрал одно слово: Schreiber. Писарь. Рейнхольд говорил ровно.
Капитан долго молчал.
— Рига, — наконец произнёс он, и это слово Иван Палыч понял. — Девятнадцатый год. Мы входили в неё в мае. Вы там тогда были?
Рейнхольд назвал политехникум. Капитан кивнул, потом наклонился к нему и сказал что-то тихо, всего несколько слов. Рейнхольд побледнел так, что на лбу выступили капли.
— Что он сказал? — шёпотом спросил Иван Палыч.
— Он сказал: не беспокойтесь, господин писарь. — Рейнхольд говорил, не двигая губами. — Мы здесь все немного писари.
Капитан поднял глиняную кружку.
— Auf die Ostsee!
За Балтику. Стол отозвался нестройно, но дружно. Рейнхольд поднял кружку позже всех, и рука у него дрожала так, что пена потекла по пальцам.
* * *
В коридоре, у книжного шкафа, под бюстом неизвестного поэта, Рейнхольд остановился и прислонился лбом к стеклу. Иван Палыч подошёл и встал рядом.
— Он знает, — сказал Рейнхольд, не оборачиваясь. — Понял по тому, как я сижу.
— И не выдал вас, — попытался успокоить его Иван Павлович.
— В этом самое страшное. — Он повернулся, и лицо у него стало почти детским от растерянности. — Я ждал, что меня разоблачат. Готовился. А меня признали за своего. Понимаете? Хлопнули по плечу, как брата. И мне захотелось остаться.
— Но вы не останетесь.
— Нет. — Рейнхольд сглотнул. — Я видел их глаза. Пока они зовут меня писарем, это дружба. Когда назовут мичманом, это будет приказ. А приказов у меня достаточно, Иван Павлович. Я отслужил своё. Я хочу строить ваш завод и переводить ваши бумаги. Только это.
— Тогда стойте на этом. Остальное я возьму на себя.
Рейнхольд достал платок, вытер пальцы, мокрые от пива, и аккуратно убрал его в карман. Руки у него больше не дрожали.
* * *
К одиннадцати часам Рингельман и Эккарт ушли в кабинет «поговорить о делах», как сказал хозяин, подмигнув. Гости разбились на кучки. Издатель с женой сидели над альбомом, молодые женщины смеялись у рояля. Иван Палыч вышел на балкон, и Рейнхольд пошёл за ним без просьбы, словно не хотел оставаться в комнате.
Балкон был узкий, с чугунной решёткой, увитой диким виноградом. Внизу темнел двор, за ним поднимались крыши Швабинга, с редкими огнями и дымными трубами. Откуда-то издалека доносилась музыка, там, наверное, ещё не закрылся пивной сад.
Дверь скрипнула. На балкон вышел капитан с двумя рюмками шнапса. Одну он протянул Ивану Палычу, и тот взял, не поднося к губам.
— У вас хорошая профессия, доктор, — сказал капитан. Рейнхольд переводил негромко, словно каждое слово жгло ему язык. — Лечить людей. Нам нужны те, кто умеет лечить. Скоро таких понадобится много.
— Когда понадобится, тогда и посмотрим.
— Разумно. — Капитан отпил и посмотрел на крыши. — Рингельман говорит, что ваш завод строят рядом со старым кирпичным. Печи там крепкие. И подвалы у вас, наверное, будут глубокие?
Рейнхольд замедлил перевод. Иван Палыч заметил это краем глаза и ответил ровно:
— Для культур нужны холод и чистота. Подвалы будут.
— Холодные, сухие, тёмные. И с одной дверью?
— С одной дверью, с замком и с записью на каждого, кто туда входит. Это стерильная зона. Посторонних там не бывает.
— А ключи?
— Ключи у технического директора.
Капитан улыбнулся, и рубец на щеке сдвинулся.
— Человек с ключами всегда может стать другом.
— Или просто занятым, — сказал Иван Палыч. — Я хирург, а не комендант. Мне нужны сухие стены и чистая плитка, а в чужие двери я не заглядываю.
Рейнхольд перевёл. На секунду стало так тихо, что слышно было, как внизу скрипнула калитка.
— Разумно, — сказал капитан. — Пока чужая дверь не оказывается в вашем подвале.
Он допил шнапс, поставил рюмку на перила и добавил уже мягче, почти дружески:
— Мы не любим тех, кто видит лишнее, доктор. Но мы умеем быть благодарными тем, кто иногда закрывает глаза.
Он кивнул и ушёл в комнату. Рейнхольд выдохнул, словно всё это время не дышал.
Ивану Палычу было ясно, что именно ему сейчас предложили. Подвалы будущего цеха, ключи в его кармане и его же подпись в журнале. Не купить, так напугать. Не напугать, так заставить смотреть в другую сторону. Он вспомнил ящики с промасленными прикладами на пустыре и подумал, что в чужие двери рано или поздно придётся заглянуть самому.
Дверь снова скрипнула. На пороге стоял Крамер, прислонившись плечом к косяку. Мундштук между его пальцами погас, а бесцветные глаза были спокойны.
— Хороший вечер для прогулок, Иван Павлович, — сказал он по-русски. Без акцента, чисто, как говорят в Петербурге.
Рейнхольд обернулся. Лицо у него стало таким же, как в коридоре у книжного шкафа.
— Господин Лерх спрашивал вас, — сказал ему Крамер, всё так же по-русски и не глядя на него. — Что-то по поводу перевода. Он в гостиной.
Рейнхольд посмотрел на Ивана Палыча. Тот кивнул. Рейнхольд прошёл мимо Крамера боком, стараясь не задеть его плечом, и дверь за ним закрылась.
Крамер подошёл к решётке и встал на то место, где только что стоял капитан. Мундштук он сунул в зубы, но не зажёг.
— Вы удивлены. Я родился в Риге, Иван Павлович. Отец поставлял сукно в Петербург, на Невский. Ваш язык я знаю лучше, чем многие здесь знают немецкий.
— Значит, за ужином вы понимали всё, что говорили мне.
— И всё, что вы отвечали. — Он пожевал мундштук. — Капитан поторопился с вашим переводчиком. Такие люди ломаются не от угроз, а от первого доброго слова.
— Вы ходите за нами с понедельника, — сказал Иван Палыч.
— Я слежу за делами фирмы. Вы стали одним из них в тот день, когда подписали договор. — Крамер вынул мундштук изо рта и посмотрел на потухший конец. — Господин Рингельман просил показать вам завтра площадку. Печи, подвалы, все помещения. В воскресенье там никого нет, и никто не помешает осмотру. Я заеду за вами в одиннадцать. Господин Рейнхольд, разумеется, поедет с нами.
— Поедет.
— Очень рад. Если, конечно, ничто не помешает.
Он коротко поклонился и вышел. Иван Палыч так и остался стоять с нетронутой рюмкой в руке. Потом поставил её на перила рядом с капитанской и вытер ладонь о брюки.
* * *