В комнате было светло от окна во всю стену. На подвесных верёвках сушились глянцевые листы, на столе лежали стопки картонных рамок для портретов, а у стены стояла камера на деревянной треноге. Иван Палыч положил на стол первую фотографию.
Линднер взял её, опустил лупу на глаз и сразу кивнул.
— Мой отпечаток, — сказал он, и Захар перевёл. — Печатал вчера. Хорошая плёнка, тонкая. Фотографировал не я.
— Кто?
— Заказчик. Приносит плёнки, я проявляю и печатаю. Он приходил трижды за неделю. Платит наличными, имени не называет, а я не спрашиваю. Мне платят за бумагу и время.
— Он в соломенной шляпе был? — спросил Иван Палыч.
Захар перевёл. Линднер впервые посмотрел прямо на них.
— Шляпа. Да. Летом они все в шляпах.
— Что он заказывал?
— Серии. — Старик достал из ящика пухлый конверт и высыпал на стол десяток контрольных отпечатков, маленьких, на тонкой бумаге. — Дверь пивной. Люди, входящие и выходящие, понедельник, с шести до восьми. — Он ткнул пальцем в несколько карточек. — Вот этот господин, видите, в тёмном пиджаке, спиной. Это ваш друг. Вот двое мужчин, один в плаще. А вот на другой плёнке дама с мальчиком у подъезда на Максимилианштрассе. Опять не я снимал.
Иван Палыч наклонился. Лиц на контрольных отпечатках почти не было видно: спины, шляпы, плечи. Но серого пиджака среди них он не нашёл.
— Зачем ему это? — спросил он.
Линднер пожал плечами и принялся долго отвечать, размахивая голой рукой. Захар слушал, хмурясь.
— Он говорит, это называется торговлей портретами. Одни собирают марки, другие бабочек, а этот человек собирает лица. И продаёт тому, кто заплатит больше. Мастер уверен, что так было всегда. Раньше за портреты платили министры, а теперь платят те, кому нужно знать, кто с кем ходит. Он этому давно не удивляется.
— А московский снимок? — Иван Палыч положил на стол вторую карточку.
Линднер взглянул и отодвинул её двумя пальцами, как неприятную вещь.
— Не моя работа. Бумага русская, дешёвая, химия грязная. — Он пожевал губами. — Но тот же человек приносил её. Я помню, потому что он заплатил мне за то, чтобы я её переснял. Хотел сделать копию получше.
— Куда он отправляет готовые отпечатки?
Старик замялся. Потом полез в книгу заказов, толстую, в клеёнчатом переплёте, и перелистнул несколько страниц.
— Курьером, всегда на один адрес. Он мне диктовал сам, вот. — Он повернул книгу. — Бриннерштрассе, двадцать три.
Захар перевёл адрес и осёкся.
Иван Палыч уже читал строчку, написанную мелким бисерным почерком. Бриннерштрассе, двадцать три. Этот дом он видел сегодня, всего несколько часов назад. Дубовая дверь, медная табличка, лестница с красной дорожкой, высокий кабинет, где ему пожали руку и поздравили с назначением.
Контора Рингельмана.
* * *
К Изарским воротам Иван Палыч приехал без двадцати семь, за двадцать минут до срока. Захара он отправил в гостиницу и велел быть при Лобанове, что бы тот ни спрашивал. Сам встал под сводом ворот. Над проездом, под двумя серыми башнями, выцветала старая фреска. Мимо с грохотом шли трамваи, и в просвете между ними виднелся город, золотой и беспечный в вечернем свете.
Рейнхольд появился без пяти семь. Он шёл быстро и ровно, и остановился, только увидев Ивана Палыча. Лицо у него вытянулось.
— Я просил вас не…
— Вы просили не говорить Лобанову. Лобанову я не говорил.
— Он потребовал, чтобы я пришёл один.
— Потребовал. Вы пришли. — Иван Палыч подвинулся, освобождая место в тени. — Встаньте рядом и молчите, пока он не заговорит. Если спросит про меня, скажете, что я врач и сопровождаю вас, потому что у вас больное сердце.
Рейнхольд усмехнулся, страх в его лице на миг сменился чем-то похожим на благодарность.
Шантажист пришёл в двадцать минут восьмого, пешком, со стороны Тале. Тонкий, в чужом пиджаке, с кепкой, надвинутой на глаза. Иван Палыч узнал его по походке раньше, чем по лицу. Тот остановился в десяти шагах, прислонился спиной к стене и сразу заметил второго человека.
— Я же говорил один!
— Это мой врач, — быстро сказал Рейнхольд.
— Врач, — повторил шантажист и вдруг тихо засмеялся. — Знакомый врач. Мы уже виделись.
Он сдвинул кепку. Нижняя губа у него была разбита и опухла, у виска желтел старый синяк. Иван Палыч помнил, что в понедельник такого не было.
— Говорите, что вам нужно, — сказал он по-русски.
— Бумаги, — ответил тот. Голос у него осип. — Бумаги из Кронштадта, которые у меня есть. Плюс снимки, которые вы видели. Три тысячи марок. Срок до воскресенья.
Рейнхольд побледнел.
— Это невозможно. У меня нет таких денег.
— Тогда пойдёте к вашему начальнику, — шантажист пожал плечами, но взгляд его при этом не задержался ни на чём и скользнул мимо, в сторону, туда, где улица спускалась к Изару.
Иван Палыч смотрел на него молча. Он видел такие глаза у больных, которые боятся страшного диагноза, и изо всех сил делают вид, что всё в порядке.
— Вам нужны не деньги, — сказал он. — Вам нужно уехать. Верно? Покупатель, которому вы продавали, перестал платить или начал угрожать?
Тот замер. Потом медленно выдохнул, и вся его наглость осыпалась, как штукатурка.
— Вы откуда знаете?
— Вы оглядываетесь каждую минуту. Губа разбита. Пиджак чужой, значит, вы спали не дома.
Шантажист потёр рукавом лицо и заговорил тише.
— Я ему продал всё, что он просил. Расписание, список вашей делегации, кто где живёт. Он сказал: хорошо. А потом сказал, что я знаю слишком много. — Он поднял на Ивана Палыча глаза. — Я не дурак. Я видел, как он смотрит на людей, которые знают слишком много. Он их оставляет на ночь у себя в гостях, а утром они уже не помнят дороги домой.
— Поэтому вам нужны…
— Мне нужен билет, — перебил он Ивана Павловича. — Вена или Рига, всё равно. И немного денег конечно на первое время не помешает.
Иван Палыч достал из внутреннего кармана пухлый конверт и показал его, не выпуская из рук.
— Здесь пятьсот марок. Это на билет и на ужин. Остальное получите в воскресенье утром, когда принесёте бумаги из Кронштадта и негативы всех снимков, всех до единого. Но сначала мне нужно имя.
— Какое имя?
— Человека, которому вы продавали. Серый костюм, серая шляпа, жёлтый мундштук.
Шантажист долго молчал. Мимо прогремел трамвай, и свет мелькнул по его разбитому лицу.
— Крамер, — сказал он наконец. — Секретарь Рингельмана. Бумаги он подписывает от его имени, все решают, что это сам хозяин. Фотографа с трёногой я знаю только по шляпе. Он носится за Крамером, как собачонка, и снимает всё, что тот прикажет.
— Что Крамеру нужно от нашей делегации?
— Не знаю. Он не рассказывает. — Шантажист облизнул разбитую губу. — Знаю только, что он ездит в Берлин. И что его там ждут.
Иван Палыч кивнул и протянул ему конверт.
— Воскресенье. Девять утра, здесь же.
Тот схватил конверт, не считая сунул за пазуху и пошёл прочь, не оглядываясь, быстрым шагом человека, который не верит, что его отпустят. На углу он вскочил на подножку трамвая и растворился в толпе.
Рейнхольд стоял, не двигаясь.
— Это из казённых? — спросил он наконец.
— Из представительских. Отчитаюсь перед Лобановым.
— Он вас не простит. Он считает каждый пфенниг.
— Пфенниг к пфеннигу, — сказал Иван Палыч. — Идёмте. Вам нужно поужинать и выспаться.
* * *
Домой они шли пешком, через мост, вдоль реки. Изар шумел под опорами, внизу мальчишки удили рыбу, и закатное солнце лежало на воде широкими жёлтыми полосами. Рейнхольд долго молчал.
— Почему вы это сделали? — спросил он наконец. — Могли просто сообщить Лобанову. Он отправил бы меня с первым поездом, и ваши заботы кончились бы.
— Не кончились бы. Он остался бы здесь и продавал бы то, что знает, кому угодно.
— Я не про него. Про меня.
Иван Палыч посмотрел на воду.
— У меня привычка, — сказал он. — Когда человек приходит с болью, я не спрашиваю, имеет ли он право на мою помощь. Сначала лечу. Остальное потом.