Поезд пришёл в Мюнхен вечером. Вокзал был огромный, стеклянный, шумный, и под его сводами эхом гуляли свистки, голоса носильщиков и стук колёс по рельсам. Иван Палыч вышел на перрон последним, потянулся и сразу поискал глазами высокую фигуру в светлом костюме. Штольца видно не было.
Вместо него к ним с улыбкой, раскинув руки, спешил пухлый розовощёкий господин с золотой цепочкой на жилете. Его представили как коммерции советника Густава Рингельмана, директора «Баварского фармацевтического товарищества». Он долго пожимал руки, повторяя «Willkommen» и «sehr erfreut», а Рейнхольд переводил. Переводил он безупречно.
— Господин фон Ашенбах просит передать извинения, — сообщил Рингельман. — Задержан делами. Присоединится к нам завтра, на площадке.
Иван Палыч скрыл досаду. Штольц сам позвал его в эту поездку и сам же не пришёл встретить. Это была мелочь, но мелочи он в последнее время примечал.
Захар прощался у выхода. Студентов повезли в общежитие недалеко от технической школы.
— Адрес гостиницы у тебя? — тихо спросил Иван Палыч.
— Записал.
— По воскресеньям заходи. И если что… — доктор запнулся. — Если что-то покажется странным, сразу же ко мне. Только будь осторожен.
— Хорошо, Иван Палыч, — Захар поправил белый шарф, посерьёзнел и вдруг совсем по-мальчишески добавил: — А «Бэ-Эм-Вэ» я всё равно схожу посмотрю.
Он ушёл, растворившись в толпе. Иван Палыч обернулся к автомобилю Рингельмана и замер.
У крайней колонны стоял знакомый уже седой господин, на этот раз правда без соломенной шляпы. Он держал у груди небольшой фотографический аппарат и спокойно, без суеты, снимал прибывших: Лобанова с портфелем, Рейнхольда, самого Ивана Палыча. Потом опустил аппарат, поймал взгляд доктора и вежливо улыбнулся.
Иван Палыч шагнул к нему. Мимо с грохотом прокатилась тележка носильщика, заслонив колонну, а когда она проехала, у колонны уже никого не было.
— Что-то случилось? — спросил Рейнхольд.
— Показалось, — ответил Иван Палыч.
* * *
Гостиница «Четыре времени года» стояла на Максимилианштрассе, и номера там были такие, каких он не видел с тех пор, как попал в этот век: тяжёлые портьеры, кровать с резной спинкой, окно во двор. Иван Палыч поднялся на третий этаж, оставил кожаный портфель на кровати и спустился ужинать.
Рингельман ждал их в ресторане, за большим круглым столом у колонны. Меню он даже не открывал: заказал сам, на всех, и через четверть часа официанты внесли блюда. Свиное жаркое с хрустящей корочкой, кнедли размером с кулак, тёмный пахучий соус и миска красной капусты. К жаркому подали тёмное мюнхенское пиво в высоких кружках с оловянными крышками, а на отдельной тарелке горкой лежали солёные крендели.
— Баварская кухня, — улыбнулся Рингельман. — Не берлинская. У нас любят, чтобы еды было много.
Лобанов съел всё и попросил добавки. Он повеселел, раскраснелся и даже начал рассказывать историю про референта, который принимает заявления по средам. Рингельман смеялся, не понимая ни слова, и кивал.
Потом Рингельман заметно посерьёзнел. Говорил он долго, мягко, постукивая пальцем по скатерти, а Рейнхольд переводил:
— Господин советник просит учесть, что расходы на площадку оказались выше предполагавшихся. Он надеется, что стороны найдут взаимоприемлемое решение, когда придёт время обсуждать детали.
Лобанов кивал. Но вдруг перестал жевать.
— Постойте. — Он поднял руку. — Он сказал «sechzig». Я это слово хорошо выучил. Шестьдесят. Шестьдесят к сорока, да? Рейнхольд, он сказал шестьдесят?
Рингельман поднял брови. Рейнхольд на долю секунды помедлил.
— Господин советник упомянул возможность пересмотра пропорций, — сказал он ровно. — Предварительно. Он просит не воспринимать это как позицию.
— Как не воспринимать⁈ — Лобанов стукнул кулаком по столу так, что звякнули кружки. — Я приехал не…
— Товарищ Лобанов, — мягко сказал Иван Палыч. — Завтра. Не за ужином.
Лобанов тяжело дышал, но сел. Рингельман растерянно смотрел то на одного, то на другого. Рейнхольд медленно выдохнул, и Иван Палыч заметил, как на висках у него выступила испарина.
Ужин закончился быстро.
На третьем этаже в коридоре было тихо и темно: кто-то выключил половину ламп. Иван Палыч подошёл к своей двери и остановился. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло слабым запахом табака, а на полу лежала узкая полоска света.
Он толкнул дверь.
У кровати, спиной к нему, стоял человек в тёмной ливрее коридорного. Ливрея сидела на нём мешком. Кожаный портфель Ивана Палыча лежал раскрытый, а бумаги были аккуратно разложены на покрывале, как карты в пасьянсе.
— Ищете что-нибудь? — спросил Иван Палыч.
Человек обернулся. Худое лицо, острый нос, глаза, в которых за секунду смешались испуг и злость. Кепки на нём не было.
— Стой… — начал Иван Палыч.
Тот схватил портфель с кровати и швырнул его в Ивана Палыча, и доктор едва успел заслониться локтем. В следующий миг человек бросился к двери. Иван Палыч схватил его за рукав. Ткань затрещала, ливрея лопнула по шву, под ней мелькнул потёртый штатский пиджак, и человек, не оборачиваясь, рубанул локтем назад. Удар пришёлся по рёбрам, но доктор не отпустил. Они покатились по ковру, опрокинули столик с лампой, и абажур с хрустом разлетелся.
Беглец вывернулся, оставив в руке Ивана Палыча клочок пиджачного кармана, вскочил и выбежал в коридор.
— Стой!
Погоня началась по тёмному коридору, потом по узкой чёрной лестнице. Человек перепрыгивал сразу через три ступеньки и, не оглядываясь, сбил с ног горничную с бельём. Иван Палыч перескочил через неё, пробормотав: «Простите!» Они вылетели на кухню. Повара, не ожидая увидеть посторонних, застыли с половниками. Кто-то крикнул по-баварски что-то явно ругательное.
Беглец вскочил на кухонный стол, перемахнул через него и выскочил во двор. Иван Палыч за ним.
Во дворе было темно, пахло лошадьми. У ворот стояла гружёная пивными бочками повозка, возница задремал на облучке. Беглец остановился у калитки, развернулся и выхватил из-под ливреи револьвер.
Иван Палыч упал за бочки.
Выстрел оглушительно хлопнул в замкнутом дворе. Пуля впилась в дерево над головой, посыпались щепки. Возница вскочил, закричал, лошади шарахнулись. Когда Иван Палыч поднял голову, калитка уже хлопала на ветру, а в переулке затихал топот ног.
Он вышел на улицу. Максимилианштрассе горела фонарями, по ней катили извозчики, шли нарядные пары, и никто не обернулся. Человека не было.
Из окон гостиницы уже высовывались головы. Иван Палыч отряхнул пиджак, потрогал бок, там наливался синяк, и только тут заметил, что в кулаке до сих пор зажат клочок пиджачного кармана. В нём лежала сложенная бумажка. Прочитать её он решил позже: в коридоре уже топали гостиничные слуги и звал кого-то на помощь управляющий.
* * *
Ночью управляющий гостиницы несколько раз порывался вызвать полицию, и каждый раз Иван Палыч вежливо его останавливал. Ничего не украдено, портфель цел, бумаги на месте. Незачем поднимать шум. К утру история как-то улеглась сама собой: Рингельман, которому доложили, позвонил куда-то и уладил.
Утром у подъезда гостиницы стоял большой чёрный «Бенц». Рядом, привалившись плечом к дверце, курил высокий человек в светлом летнем костюме и соломенной шляпе-канотье. Услышав шаги, он обернулся.
— Доктор! Иван Павлович! Неужели вы? Вот это встреча!
Нет, конечно, не Штольц: Венно фон Ашенбах. Тонкие усики, белый шрам на лбу, которого он ничуть не стеснялся, и улыбка во весь рот, как у человека, встречающего старого друга.
— Как рука? — спросил Иван Палыч вместо приветствия.
— Работает, — Штольц на ходу пошевелил правой кистью. — К дождю ноет. Сколько лет прошло! Два года. Кажется, что вчера.
— Для меня вчера было как-то поспокойнее.
— Не сомневаюсь, — рассмеялся немец. — Мне уже доложили про происшествие. Говорят, ночью у вас в гостинице стреляли? Надеюсь, никто не пострадал?