— Грузовик «Заурер», крытый. Сколько еще — не знаю.
— Лангер у меня, мы выезжаем. Куда они двинутся?
— Скорее всего, на Линдау. Через Бухлоэ.
— Тогда мы по той же дороге. Не вмешивайтесь, герр Петрофф. Следите, не лезьте. И оставляйте метки. На каждой развилке, на столбах. Чтобы мы не пропустили поворот.
— Метки?
— Белое что-нибудь. Ленточку, платок. Что угодно.
Иван Павлович положил трубку и обернулся. Захар уже стоял в дверях с картузом в руке, а за его плечом маячила длинная фигура Штольца: майор Венно фон Ашенбах был в темном пальто, с револьвером за поясом и с тем выражением на лице, какое, вероятно, носил в четырнадцатом году, когда его впервые послали в разведку.
— Белое, — сказал Захар, выслушав. — Есть.
Он вынул из кармана, как фокусник, скомканное белое кашне. То самое — которое нельзя носить, потому что приметное и в подкладке которого недавно лежали три четверти тысячи марок.
— Жалко, — вздохнул он, принимаясь рвать его на полосы. — Хорошее было. Но, видно, для этого оно и предназначалось.
* * *
«Зебра» стояла в переулке за гостиницей. Втроем в нее втиснулись, как и тогда, с Анной: Захар за рулем, Иван Павлович рядом со Штольцем, плечом к плечу. Фонари, все три, ярко заливали узкий переулок.
— Сначала на ветку, — коротко сказал доктор. — Посмотрим. Только не слишком близко.
Захар вел так, будто родился за рулем. Оставил машину у крайнего барака, в тени, и погасил фары. Склад впереди светился одним желтым окном. У входа, под лампой, возилась с ящиками небольшая группа. Тентованный «Заурер» стоял, развернутый к выезду, с откинутым бортом.
— Вот он, — шепнул Штольц. — А вон, видите? В тени. Хорьх.
Маленький черный фаэтон стоял за углом склада с потушенными огнями. На переднем сиденье тлел огонек. Курят. Все как у Анны: гость, который не пьет, но возит сигареты.
Грузили недолго. Мравичек, огромный, в кожаном картузе, сам закрыл борт, сам захлопнул тент и сел в кабину рядом с шофером. «Заурер» взревел, выпустил клуб дыма и, подпрыгивая на кочках, пополз к воротам. Следом, не зажигая фар, шевельнулся «Хорьх».
— Идем следом, — сказал Иван Павлович. — Только пока они не включат огни. Дистанция — сто метров, не меньше.
Захар кивнул.
Они выехали из города по Аугсбургскому шоссе. Редкие фонари, мосты, спящие предместья… «Заурер» шел ровно, километров тридцать в час, не больше — тяжелый, груженый. «Хорьх» держался позади, метрах в пятидесяти, и все время косил фарами в зеркальце. Оттого «Зебра» пряталась, как могла, — притушив огни и держась у обочины, в тени деревьев. Но три фары на ярко-голубом капоте погасить было все-таки нечем.
На развилках Штольц выскакивал, вязал на придорожный столб белую полосу и тут же вскакивал обратно. Один раз едва не потерял пальто.
— Вы бы курить бросили, майор, — проворчал доктор. — Дышите, как паровоз.
— Н-не в том дело, — отозвался Штольц, отдуваясь. — Просто… господи. Я думал, мне такого уже никогда не придется делать.
— Чего?
— Следить за машиной ночью. С револьвером за поясом. Я тут, Иван, неожиданно понял: очень соскучился.
Доктор только покачал головой.
Перед Фюрстенфельдбруком дорога пошла под уклон, спускаясь к реке. Лунный свет ложился на поля полосами, как серебро на сукно. Далеко впереди, в низине, блеснула вода — Ампер — и через нее, узкой темной чертой, перекинулся деревянный мост на сваях.
— Захар, — вдруг тихо сказал Иван Павлович. — Обгоняй. Прямо сейчас.
— Что?
— Мост узкий. Там две машины не разойдутся. Если мы встанем поперек раньше них…
— А «Хорьх»? Он сзади…
— Вот-вот.
Захар выжал педаль. «Зебра», будто почуяв свободу, рванулась вперед. На шоссе стало светло: «Хорьх» мгновенно включил фары, и в луче его огней открылась вся голубая нелепая «табуретка» с тремя пассажирами. Позади раздался резкий гудок. Потом еще раз — длинный, сердитый.
— Узнали! — крикнул Штольц.
— Давай еще, Захар!
— Восемьдесят! Дядя Вилли обещал! — заорал Захар, и в этом крике не было ничего от боя, только мальчишеский азарт, что-то давнее и почти неприличное.
Они обогнали «Заурер» на подъеме, едва не задев крыло, — шофер в кабине остервенело завертел рулем, а Мравичек что-то заревел сквозь стекло, — и вылетели к мосту. «Хорьх» уже дышал в спину, шла погоня, короткая и злая: маленький фаэтон, рывком отвернув в сторону от узкой дороги, вдруг пошел по полю напрямик, стремясь перерезать «Зебре» путь.
— Тормози! — рявкнул Иван Павлович.
Захар ударил по тормозам. «Зебра», визжа на деревянных спицах, развернулась поперек моста и стала, словно приросла к настилу. Тяжелые брусья загудели.
А «Хорьх», ушедший в поле, не успел вернуться. Позади него в ночи раздался треск, жалобный визг рессор — фаэтон по колено увяз в канаве, у мельничного ручья. Хлопнула дверца.
Из канавы поднялась одинокая фигура в кепке. Худая, сутулая. Крамер постоял секунду, глядя на мост, словно оценивая расстояние, и вдруг без всякой спешки исчез в темноте, в сторону деревни.
* * *
Грузовик остановился в десяти шагах от моста. Мравичек вывалился из кабины так, что дрогнула земля. В одной руке у него была монтировка.
— Кто там? — заревел он по-немецки. — А ну, убрать машину!
— Герр Мравичек, — Иван Павлович поднялся на подножку и спокойно сказал по-русски: — Вы не сможете проехать. Мост занят.
Чех замер. В лунном свете, над вислыми усами, блестели маленькие злые глаза.
— Доктор, — медленно проговорил он. — А я ведь тебя узнал. И парня тоже. Еще тогда, на складе… Помню. Мы с тобой были знакомы. Там, в Сибири. У меня тогда борода была.
— Помню, — сказал доктор. — И «Манлихер» помню.
— Ты зря сюда пришел.
— Может быть.
Чех шагнул вперед. В руке у него мелькнула монтировка. Но в ту же секунду из темноты щелкнуло — коротко, сухо, будто хрустнула ветка, — и рядом со сапогом Мравичека взлетела пыль. Штольц, не вставая со своего места, поднял револьвер:
— Бросьте железо, любезный. Мне хватит одного выстрела. Я воевал.
Монтировка стукнула о настил. Мравичек, тяжело дыша, смотрел на дуло как на нечто, что не должно было здесь появиться. Шофер в кабине вдруг мигом спрятался под приборную доску.
Сверху, из-за поворота, ударил яркий свет. Две пары фар, нарастающий рокот, визг тормозов. Из первого автомобиля, длинного серого «Даймлера», выскочили двое молодых людей в кургузых куртках и бросились к грузовику с револьверами в руках. За ними вылез, поправляя фуражку, Мюллер — узкий, прямой, в новом мундире, — и еще кто-то с портфелем и аккуратной бородкой клинышком.
— Именем закона! — звонко выкрикнул криминальный кандидат. — Не двигаться!
Все остались неподвижными. Мравичек поднял руки без всякой спешки, словно вспоминая, как это делается. Ночь вдруг стала тихой, слышно было только, как журчит под мостом вода.
— Герр Лангер, — сказал Мюллер, — прошу осмотреть груз.
Старый обер-инспектор оказался человеком обстоятельным. Он надел очки, развернул протокол, пересчитал ящики, сверил с накладной, сказал два раза «так-с» и вынул из портфеля маленький лом. Сначала снял пломбы с первого ящика — там действительно были лабораторные приборы, аккуратно упакованные в солому. Со вторым так же. С третьим — тоже.
Зато четвертый заставил его замолчать на полуслове. В ящике, под слоем стружки, лежал плоский брусок размером с ладонь. Тусклый. Тяжелый. Лангер поднял его двумя руками — и в свете фонаря блеснул желтый, живой металл.
— Это не образцы, — сказал обер-инспектор тихо и очень официально.
Остальные ящики открывали уже молча. Золото лежало слитками, по восемь штук в каждом, переложенных соломой. На боках слитков, под царапинами и следами плавки, выступали старые клейма: тонкие буквы кириллицей, цифры, год. Где-то, видимо, пытались сточить, но не до конца.
Иван Павлович подошел ближе. Фонарь Лангера дрожал в руке. «Омск… 1919… проба 900…». Остальное было стерто.