Иван Павлович подождал. Он уже видел, как работает этот человек: Мюллер всегда сначала называл все препятствия, а потом, помедлив, начинал искать способ их обойти. Не из упрямства, а из привычки бюрократа, который сперва составляет перечень «против», а уж затем «за».
— Есть другая дорога, — сказал наконец Мюллер, садясь. — Таможня плановым порядком обязана осматривать любой груз, идущий на экспорт. Особенно когда в декларации стоит «образцы» и подпись фирмы. Я знаю одного человека в таможенном управлении. Обер-инспектор Лангер. Старый чиновник, не любит коррупцию и не любит, когда его обходят. Если он осмотрит ящики в присутствии свидетелей, а у них там не станины…
— То золото окажется не в вагоне, а в протоколе.
— Именно так.
— А если там вооруженная охрана?
— У меня, герр Петрофф, будет двое людей, — сухо ответил Мюллер. — Вы их видели. Они были здесь, когда вы приходили в первый раз. Те, что собирались скидываться на штрудель.
Доктор невольно улыбнулся. Выходит, у будущего гестапо-Мюллера и в самом деле были коллеги по несчастью.
— Они вам доверяют?
— Они мне должны, — отозвался Мюллер так буднично, что Иван Павлович на секунду поверил в обратное. — Лангер получит просьбу сегодня. Официально — по линии нашего отдела, с отметкой о возможной связи с радикальными группами. Это его заинтересует. Он старой закалки: любит приказы, где есть слово «республика». Остальное я беру на себя.
Рейнхольд переводил все это тихо и ровно, словно читал вслух письмо. Но когда Мюллер встал, и Иван Павлович подал ему на прощание руку, переводчик едва заметно кивнул доктору: хорошо.
— И последнее, — Мюллер задержал его руку чуть дольше, чем требовалось. — Вы понимаете, что после этого вы — свидетель? Не подозреваемый, не обвиняемый. Свидетель. Но если дело не сработает, вы первым окажетесь в списке тех, кому придется объяснять, откуда у вас вся эта информация.
— Понимаю, — сказал Иван Павлович.
— Тогда вы хотя бы честный человек, — криво улыбнулся Мюллер. — Редкое качество для иностранца.
* * *
Утром следующего дня на складе ждал Рингельман.
Доктор вошел с Максом и Захаром — на этот раз без приказа, просто по делам, как все. Рингельман стоял посреди помещения в светлом летнем костюме, румяный, чисто выбритый, и вертел в пальцах бумажный листок. Рядом, подпирая плечом колонну, мрачно щурился Мравичек.
— А, герр Петрофф! — он издали протянул руку, будто встречал давнего друга. — Хорошо, что вы здесь. Давайте вместе взглянем. Вот ваш приказ о проведении инвентаризации… Приказ номер один! Какая прекрасная традиция. Я оценил.
Иван Павлович взял листок. Бумагу он, разумеется, узнал. Внизу, поверх его завитушки, были выведены две косые линии крест-накрест и подпись: «Отменяю. Г. Рингельман».
— Я, видите ли, не против инвентаризации, — продолжал директор, не переставая улыбаться. — Но склад — вопрос коммерческий. Как коммерческий директор я несу за него ответственность. А технический директор отвечает за технологию. Вы, герр Петрофф, подписали приказ, которого по должности подписывать не должны были. Ничего страшного. Ошибка молодого руководителя, бывает со всеми. Но впредь, пожалуйста, согласовывайте.
— Понимаю, — спокойно сказал Иван Павлович. — Однако технический директор, согласно приказу торгпредства, имеет право подписи. Любой подписи, герр Рингельман. В том числе и по вопросам хранения.
— Право есть, — мягко согласился тот. — Обязанности нет. Вам незачем себя утруждать. А ваш бухгалтер, — он повернулся к Максу, и Макс, к чести своей, даже не вздрогнул, — молодой человек старательный, но пусть занимается тем, чем положено. Ведомостями и сметами. Я распоряжусь, чтобы ему не выдавали пропуск на склад.
— Как скажете, герр коммерции советник, — кивнул Макс с безупречной вежливостью. — Я лишь исполнял приказ.
Рингельман довольно покивал. Мравичек у колонны не двигался, только раз коротко сплюнул себе под ноги.
— Кстати, — спохватился директор, уже направляясь к выходу, — в четверг вечером у нас большая отправка. Первая партия оборудования для выставки. Если захотите присутствовать, милости прошу. Но вам, наверное, будет скучно. Просто ящики и накладные.
— Спасибо, — сказал Иван Павлович. — Непременно загляну.
Рингельман обернулся в дверях, и на секунду лицо его перестало быть румяным и добрым — оно сделалось жестким, расчетливым, как у человека, который пересчитывает карты у партнера по игре.
— Только не слишком любопытствуйте, герр Петрофф. Мюнхен — город маленький.
Мюнхен — город маленький. Что ж, подумал доктор, в этом городе, кажется, все говорят одно и то же. Даже одними и теми же словами.
* * *
Лобанов выслушал Ивана Павловича в своем номере, расхаживая по ковру и теребя пуговицу пиджака. Говорил доктор осторожно, без подробностей и без упоминания золота: «возможная контрабанда», «подозрительная отправка в Цюрих», «полиция проведет проверку». Просил только об одном: никаких бумаг от Рингельмана в ближайшие дни не подписывать — ни за что, ни при каких обстоятельствах.
— Опять «нельзя»? — Лобанов остановился и посмотрел на него в упор.
— Нет. Подписывать нельзя, а вот обо всем остальном — можно.
— Все остальное — это что?
— Записывать. Все, что вам предложат, о чем попросят, что пообещают. С датой и с точным текстом. Ваш блокнот — моя лучшая надежда.
Лобанов не сразу ответил. Потом полез в карман, вытащил потрепанный коленкоровый блокнот, посмотрел на него, будто видел впервые, и проговорил медленно:
— Знаете, Иван Павлович. Раньше мне казалось, что от этого блокнота никому никакой пользы. Что вы меня просто терпите. А теперь… теперь я начинаю думать, что вы умеете им пользоваться лучше меня.
— Я только читаю то, что вы пишете, — улыбнулся доктор.
— Что ж… — внешторговец вздохнул и спрятал блокнот. — Ладно. В четверг я буду в гостинице. Никуда не выйду. Без вашего слова.
* * *
Вечером в «Четырех временах года» Иван Павлович уже снимал пиджак, когда в дверь постучали — как всегда в последнее время, дважды и негромко. На пороге стоял Штольц, непривычно бледный, с сигарой, которую он, кажется, забыл зажечь.
— Иван, — сказал он по-русски, без обычных любезностей. — Я только что с ветки.
— Что-то случилось?
— Диспетчера уволили. Вчера вечером. Одноглазого, с «Железным крестом». Сказали — за халатность. За пропавшую накладную, которой, как ты понимаешь, не существовало.
Иван Павлович медленно повесил пиджак на спинку стула.
— Значит, кто-то знает, что он говорил со мной?
— Или просто решил на всякий случай заменить человека, с которым разговаривает любой, кому не лень. — Штольц наконец сунул сигару в рот и тут же вытащил обратно. — Слушай. Я не знаю, что сегодня случилось. Но мне кажется, они поняли, что мы знаем про вагон. И я не уверен, что он пойдет в четверг.
* * *
Одноглазый унтер оказался человеком благодарным.
Мальчишка лет десяти, босой, в короткой куртке не по росту, нашел Ивана Павловича в вестибюле гостиницы — портье, разумеется, пытался его выставить, но мальчишка вцепился в стойку и повторял одно: «Для господина русского доктора. От деда. Железный крест кланяется».
— Передай деду спасибо, — сказал Иван Павлович, присев на корточки. — Что просил сказать?
— Что вагон никуда не пойдет. Ящики грузят на машину, прямо сейчас, у склада. Три тяжелых и девять для виду. Поедут ночью. По шоссе.
Доктор выпрямился. Вагон для отвода глаз, значит. Или Рингельман и впрямь что-то почуял, или у него просто был запасной план на такой случай. А у них — нет.
— Венно! — крикнул он в трубку телефона у стойки. — Захар у вас? Тогда быстро ко мне. И захватите все, что может выстрелить.
* * *
Мюллера он нашел с третьей попытки, на квартире, где тот, судя по голосу, ужинал. Объяснять не пришлось — криминальный кандидат слушал молча и только раз коротко спросил: «Сколько машин?»