Литмир - Электронная Библиотека

— Всё в порядке? — осторожно спросил Лобанов.

— Пока не знаю, — честно ответил Иван Палыч.

Перевернул страницу. За спиной Рейнхольд переводил что-то Штольцу тихим, ровным голосом и ни разу не посмотрел в его сторону.

* * *

Захар пришёл в среду около полудня, когда Лобанов с Рейнхольдом уехали в торговую палату. Иван Палыч остался в номере разбирать вчерашние бумаги. Студенческие брюки у Захара были заляпаны глиной до колен.

— Ты где пропадал?

— У Фрица за городом. Помогал его отцу чинить забор, — Захар оглянулся на дверь и сел на край кровати. — Иван Палыч, там что-то нечисто.

Рассказывал он сбивчиво, но по порядку. Отец Фрица состоит в «Эйнвонервер», в гражданском ополчении. Их распускают до тридцатого июня, и оружие велено сдать. Этого требует Антанта, и Берлин уступил. Отец сказал Фрицу при гостях: «Сдадут то, что не жалко». Остальное по ночам вывозят из казармы на пустыре за площадкой и прячут по хуторам.

— Это я бы пропустил мимо ушей, — сказал Захар. — Но вчера вечером, в девятом часу, я шёл от трамвая мимо этой казармы. Во дворе стояли три грузовика с белой надписью на дверцах. «Штассенбург и компания». Фонари потушены, а надпись видно.

Иван Палыч положил бумагу.

— Ты что-нибудь трогал? Кому-нибудь говорил?

— Фрицу сказал, что любопытно. Больше никому.

— Больше не любопытствуй.

— Я с вами пойду.

— Нет. — Иван Палыч сказал это ровно и без нажима, как говорят «дышите» на осмотре. — Если я не вернусь к утру, ты пойдёшь к Лобанову и расскажешь ему всё. Кроме конверта у фонтана: про это молчишь, пока я сам не решу. Понял?

Захар помолчал, глядя в пол.

— Вы всегда так делаете, — сказал он наконец. — Берёте самое опасное себе.

— Я старше и дольше живу на свете. Иди обедай.

* * *

В одиннадцатом часу Иван Палыч вышел из гостиницы чёрным ходом. Ночной портье на кухне читал газету и даже не поднял головы. На нём были тёмный пиджак и Захарова кепка. В кармане лежал электрический фонарик, который он купил утром в скобяной лавке на Бриннерштрассе.

Трамвай довёз его до конечной, и дальше он пошёл пешком. Ночи в июне короткие, но к одиннадцати стемнело всё же достаточно. Он обошёл площадку стороной, через огороды, где в рядах капусты торчали жерди для фасоли, а за ними тянулись длинные низкие сараи заброшенного кирпичного завода. От сараев пахло сырой глиной и мышами.

Казарма стояла на пустыре, двухэтажная, с узкими окнами. Во дворе, у ворот, горел один фонарь. Иван Палыч лёг на живот за грудой битого кирпича и стал смотреть.

Три грузовика стояли с потушенными фарами, борта опущены. Люди в штатском, но с военной выправкой, носили из подвала длинные узкие ящики, по двое на каждый. Работали молча. Только старший в кожаной куртке время от времени бросал вполголоса: «Schneller, vor Mitternacht». Иван Палыч считал: четырнадцать ящиков, пятнадцать, шестнадцать.

В стороне от погрузки, у стены, стоял человек в серой шляпе. Сутулый, руки в карманах. Он чиркнул спичкой, и в свете её блеснул жёлтый мундштук. Лица Иван Палыч не разглядел: поля были надвинуты низко.

Один из ящиков, видимо, был плохо заколочен. Когда его поднимали на борт, угол соскользнул, крышка отскочила, и в свет фонаря выглянули промасленные приклады. Кто-то выругался шёпотом.

Иван Палыч лежал неподвижно и думал о том, что читал о таких подвалах в учебниках истории. Здесь, на этом пустыре, всё это выглядело совсем иначе. Не заговор из книги, а ночная работа усталых людей, которым платят за каждый ящик. Из таких ящиков потом вырастут отряды, потом колонны. Фирма, чьё имя на дверцах, строит его завод.

Он начал медленно отползать назад, и тут под рукой хрустнуло стекло. Бутылка, брошенная кем-то в кирпичах.

— Wer da?

Фонарь на воротах качнулся. Кто-то побежал через двор.

Иван Палыч вскочил и побежал. Сзади щёлкнул выстрел, и пуля дёрнула рукав пиджака, словно кто-то схватил за рукав. Он перемахнул через изгородь огорода, зацепился ногой за шланг для полива, упал, перекатился и снова бросился между грядками. Позади топали сапоги, прыгал по земле луч электрического фонаря.

Сараи. Он нырнул в узкий проход между двумя стенами, пробежал вдоль них, забрался под настил для сушки кирпича и замер. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно. Над головой по доскам прошли чьи-то ноги. Остановились. Сапог скрипнул почти у лица.

— Er ist hier irgendwo, — сказал хриплый голос. — Он где-то здесь.

Ему ответили издали. Шаги ушли дальше.

Иван Палыч выждал минуту и вылез с другой стороны. Впереди был канал с водой и камышом. Он собрался уже спуститься туда, как со стороны казармы затарахтел мотоцикл. Фара вспыхнула, и белый луч пошёл по полю. Иван Палыч скатился в канал. Вода оказалась по грудь, холодная, с тиной. Он присел, оставив над водой только лицо.

Луч прошёл над камышом, вернулся и остановился. Мотор заглох. Кто-то слез с седла и пошёл вдоль берега. Остановился в десяти шагах. Чиркнул спичкой.

— Er kann nicht weit sein, — сказал он негромко, как будто сам себе. — Недалеко уйти он не мог.

Иван Палыч не двигался. Вода стекала по лицу, и он считал про себя до ста, потом ещё раз до ста. Наконец шаги удалились, мотоцикл завёлся и укатил к городу.

Он вылез на другой берег, когда начало светать. Мокрая одежда липла к телу, в ботинках чавкала вода. До города он шёл три часа, а последние кварталы проехал в первом трамвае, и женщина с бидонами сдвинулась подальше, не желая сидеть рядом с грязным бродягой.

Он вошёл в гостиницу через парадную дверь. За стойкой стоял уже не ночной портье, а дневной, свежий, гладко причёсанный. Он поднял глаза и ничем не выдал, что видит человека в тине, с пробитым пулей рукавом.

— Ваш ключ, господин Петров, — сказал он. — Господин в вашем номере ожидает вас с полуночи.

«Что ещё за гость?» — подумал Иван Палыч и пошёл наверх.

Дверь в номер была не заперта. Штольц сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу, и в утренней серости казался вырезанным из бумаги. Лампа на столе не горела. Портфель Ивана Палыча лежал на прежнем месте, на кровати, и застёжки у него были закрыты.

— Доброе утро, Иван Павлович. — Штольц не встал. — Ваш портье оказался сговорчивым. Я сказал, что мы условились о ранней встрече, и он выдал мне ключ. Простите, что воспользовался. Вы, должно быть, продрогли.

— Я ходил гулять, — сказал Иван Палыч. С него капало на ковёр. — Ночью хорошо думается.

— Безусловно. — Штольц чуть качнул головой. — Переоденьтесь. Я подожду.

Иван Палыч взял сухое бельё и ушёл за ширму. Пока он стягивал мокрую рубашку, одна мысль крутилась неотвязно: зачем Штольц ждёт, если мог просто позвонить. И вторая: этот человек в Константинополе заслонил его собой, получил ножом по предплечью и не проронил ни звука. Он умеет молчать. Он умеет быть вежливым. Но это не делало его другом.

Когда он вышел, Штольц стоял у окна и смотрел во двор.

— В Мюнхене не стоит гулять ночью, — сказал он, не оборачиваясь. — Тем более за городом. Времена беспокойные. Пьяные солдаты, охотники на бродячих собак, ночные сторожа с дробовиками. Недавно возле одной фермы убили трамвайного кондуктора, спутали с вором.

— Я учту.

— Господин Лобанов отвечает за вас перед Москвой. — Теперь он повернулся. — А я отвечаю за вас перед Рингельманом и перед компанией. Если вы заболеете или… — он развёл руками, — подведёте нас всех, мне придётся объяснять, как это случилось.

Он подошёл ближе и посмотрел вниз, на ботинки, которые Иван Палыч поставил сушиться у батареи. Красная глина с крошкой кирпича облепила их до шнурков.

— Красная глина, — сказал он задумчиво. — Здесь такая только за Обервизенфельдом, на старых кирпичных сараях. Печальное место. Там даже мальчишки не играют.

Иван Палыч смотрел ему в лицо и не отводил глаз. Он думал о ящиках, о промасленных прикладах, о надписи на дверцах грузовиков.

10
{"b":"982674","o":1}