— А газетам — ни слова, — добавил Лобанов. — Пусть они сами догадаются, что, если захотим, то и газетам скажем.
Иван Павлович одобрительно усмехнулся. Что ни говори, а торговый представитель молодой республики Советов учился быстро!
* * *
Кабинет четыреста шесть Полицейского управления оказался пуст, если не считать Генриха Мюллера, склонившегося над какой-то папкой. Двух его коллег не было. Криминальный кандидат ел бутерброд — обычный кусок черного хлеба с тонким ломтиком сыра, — и, заметив посетителей, быстро убрал недоеденное в ящик стола.
— Герр Петрофф? Вы по повестке?
— Нет, — Иван Павлович уселся на стул без приглашения. — Я пришел сам. Оскар Карлович, прошу вас, переводите все дословно.
— Дело Хефнера не мое, — холодно заметил Мюллер. — Если вы пришли просить за студента, обращайтесь к господину Хольцеру.
— Разумеется, не ваше. Ваше — политика. Я и хотел поговорить о политике.
Мюллер прищурился. Что-то жесткое мелькнуло в узком лице, но интерес пересилил.
— Слушаю.
— Вы недавно упрекнули меня в том, что я навещал господина Эккарта, где, по вашим сведениям, бывает и господин Гитлер. Позвольте задать встречный вопрос. На какие деньги господин Гитлер арендует пивные залы? Ездит на новом «Мерседесе»? Снимает квартиру на десять комнат? Он безработный, насколько мне известно, и жалованья не получает.
— Это мой вопрос, герр Петрофф. Не ваш.
— Вот именно. Потому и пришел.
Иван Павлович вынул из бумажника сложенный вдвое листок, исписанный мелким ровным почерком — аккуратная копия страницы из Максовой тетради, без единого лишнего слова. Положил на стол. Мюллер взял бумагу двумя пальцами, как берут вещественное доказательство, и принялся читать. Рейнхольд, склонившись, пояснял вполголоса:
— «Стассенбург и Ко», Хайдхаузен, Розенхаймерштрассе… мастерская «Братья Морис», ремонт велосипедов… автомобиль «Хорьх» восемь на двадцать четыре… Он, по-моему, записывает номера.
Мюллер действительно записывал. Быстро, неразборчиво, в маленький блокнот. Закончив, поднял глаза:
— Откуда это у вас?
— Из публичных регистров. И из общения со знающими людьми. Ничего противозаконного.
— Допустим. Но зачем это вам? Вы ведь русский. Большевик.
— Врач, — спокойно поправил доктор. — И технический директор фармацевтической концессии. Нам нужны подряды и спокойная работа, а не политические скандалы. Господин Гитлер мне неприятен. По-моему, вам тоже.
Мюллер не ответил сразу. Только неприязненно скривил рот:
— Мне не приятен тот, кто меня обходит. А тут, знаете ли, получилось, что задержанного отпускают по распоряжению свыше, и мне не говорят даже зачем. — Он резко одернул мундир. — Но это к делу не относится.
— Разумеется, — мягко согласился Иван Павлович.
Он подумал, что кормить будущего шефа гестапо — занятие чертовски неприятное. С другой стороны, выбирать было не из чего. Врагу врага не обязательно становиться другом, но использовать его все равно приходится. А то, что этот «враг» через двадцать лет начнет рассылать по Европе черные «Мерседесы»… Ну, до этого еще надо дожить. И попытаться сделать так, чтобы никто не дожил.
— Что вы хотите? — коротко спросил Мюллер.
— Протокол выемки люгера. Список понятых. Вы, вероятно, захотите на них посмотреть. Если они окажутся теми же людьми, что подписывали протоколы по другим делам комиссара Хольцера, это, согласитесь, интересное наблюдение.
— Допустим, — Мюллер вдруг впервые за весь разговор улыбнулся, тонко и холодно. — Кстати, они — те же. Я это уже знаю.
— Тем лучше. Есть и свидетельница, которая готова изменить показания. Ту самую, что дала их вчера. Я назову вам ее имя и место, где ее найти, как только студент окажется на свободе.
— Вы торгуетесь со мной?
— Я предлагаю обмен.
Мюллер положил карандаш. Долго смотрел на Ивана Павловича — внимательно, не мигая, как гончая, которой показали след. Потом спросил иным тоном, более вкрадчивым:
— А теперь — мой вопрос. Герр Фробинг подал заявление о краже. Из несгораемого шкафа в конторе «Стассенбурга» пропали деньги — три тысячи восемьсот марок. Заявление подано вчера утром, в комиссариат Хайдхаузена, а оттуда передано в управление. Скажите, вы знаете что-нибудь об этом?
Иван Павлович перевел дыхание — тихо, чтобы не заметили. Значит, Хольцер приберег кражу, как козырь: срок задержания истекает, а тут — новое обвинение, и в запасе еще трое суток.
— Господин криминальный кандидат, — начал он ровным голосом. — Я могу сказать вам только то, что знаю. Я никакого шкафа в глаза не видел.
Рейнхольд перевел, и Мюллер откинулся на спинку стула.
— Мне, впрочем, любопытно другое, — продолжил доктор. — Если не ошибаюсь, «Стассенбург и Ко» — транспортная фирма с крупными оборотами. Они, как мне известно, платят рабочим по ведомостям, за топливо — по счетам, за грузовики — банковскими чеками. Откуда в кассе этой конторы почти четыре тысячи марок наличными? И нигде это не отражено?
— Почему вы решили, что нигде?
— А вы проверяли?
Мюллер на секунду замер. Потом нагнулся и записал в блокнот еще что-то.
— Господину Фробингу придется приложить бухгалтерские книги, чтобы его заявление принимали всерьез, — вкрадчиво добавил доктор. — Мне как раз знаком один очень толковый бухгалтер. Он любит читать чужие книги.
— Налоговой полиции это тоже понравится, — произнес Мюллер.
— Не сомневаюсь.
Криминальный кандидат вдруг рассмеялся. Коротко, сухо, будто кашлянул.
— Знаете, герр Петрофф, вы мне понравились. Вы единственный из всех, кто мне не соврал. Вы просто не ответили на вопрос.
— Это называется дипломатией, — серьезно ответил Иван Павлович.
— Да. Именно так это и называется.
Мюллер поднялся из-за стола и подошел к висевшему на стене телефону. Снял трубку, дождался ответа:
— Хольцер? Мюллер, шестой отдел. Мне нужно дело Хефнера. На ознакомление. Протокол выемки и список понятых… Да, прямо сейчас. Нет, не завтра. Нет, это не просьба.
Он повесил трубку, не дожидаясь ответа.
Рейнхольд, переводивший без выражения, на этом слове вдруг кашлянул — подозрительно похоже на смешок.
* * *
Захара освободили на следующий день к полудню. Без шума, без извинений. Бумагу — «подписка о невыезде из Мюнхена до окончания следствия» — принес вахмистр с кайзеровскими усами, прочитал вслух по складам и сунул под нос для росписи. Доктор Бёмер выхватил листок, прочел его от начала до конца, сухо прокомментировал два пункта и только после этого позволил подписать.
Хольцер вышел в коридор сам. Постоял у двери кабинета, засунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок. Поверх воротничка у него багровела шея. Усы, обычно аккуратные, топорщились еще сильнее, чем раньше.
— Вы завели себе покровителя, герр Петрофф, — сказал он по-немецки, не повышая голоса. Рейнхольд перевел точно, без интонации. — Молодые покровители недолговечны.
— Зато старые бывают слишком… — Иван Павлович подбирал слово, — … осведомлены.
Хольцер не ответил. Потянулся к карману за сигаретами, увидел знакомую желтую пачку и, словно обжегшись, убрал руку. Потом резко повернулся и ушел к себе, хлопнув дверью.
Захар вышел чуть растрепанный, но совершенно спокойный, будто возвращался из недолгой прогулки. В руках — узелок с бутербродом, который ему подарил один из надзирателей.
— Иван Палыч! — Он расплылся в улыбке. — Слушайте, а там и вправду неплохо. Один, без соседей. Для учебы — лучше, чем в пансионе!
— Не вздумай привыкать, — буркнул доктор. — Идем.
В пансион поехали втроем — Захар, доктор и Фриц, который ждал у выхода с портфелем под мышкой и вытянутой от напряжения физиономией. Националист Фриц при виде друга неловко ткнул его кулаком в плечо и вдруг выпалил: «Gut, Sachar!»
Белое кашне действительно висело на вешалке, в комнате Захара, нетронутое, будто в насмешку над обыском. Тумбочка стояла со вспоротой обшивкой, матрас валялся на полу, банку с вареньем, правда, поставили обратно. Крышка была закручена не до конца.