— Задержанный имеет право на встречу с защитником и на медицинский осмотр, — деловито объяснил Бёмер в коридоре, пока Оскар Карлович переводил. — Вы, герр Петрофф, врач. Это обстоятельство очень полезно. Скажем, вы осматриваете студента как врач концессии, которая за него отвечает. Десять минут, не больше.
— А если Хольцер откажет?
— Не откажет. Откажет — получит жалобу в прокуратуру, и он это знает. А вот Мюллер, — адвокат неожиданно вздохнул, — вот Мюллер, пожалуй, может отказать. Но к нему мы пока не пойдем.
Дежурный вахмистр с усами, как у кайзера, долго читал бумагу, шевеля губами, потом спустил их в подвал, в узкий коридор.
Захар сидел на нарах в одиночке, поджав под себя ноги, и со вкусом жевал бутерброд с колбасой. Завидев доктора, вскочил:
— Иван Палыч! Здравствуйте! Тут клопов нету. Ей-богу! А кормят — баварской колбасой! Лучше, чем в пансионе.
— Рад, что ты не унываешь, — улыбнулся Петров. — Садись. Дай-ка я тебя осмотрю.
Вахмистр с недовольным видом прислонился к стене у двери. Адвокат раскрыл портфель и принялся шуршать бумагами. Рейнхольд встал рядом, изображая переводчика.
Доктор присел на край нар, взял Захара за запястье и принялся считать пульс. Говорил по-русски, тихо, будто между делом — немцы здесь, кажется, понимали разве что слова «водка» да «матрошка».
— Рассказывай. Только без лишних слов.
— Ночью меня снова вызывали, — шепотом отозвался Амзораков. — Хольцер. Про пистолет почти не спрашивал. Спрашивал, что мы взяли в шкафу.
— В каком шкафу?
— Вот и я так ответил! «В каком шкафу?» А он: «Не валяйте дурака, герр Ам-зо-ра-кофф. В несгораемом. В конторе „Стассенбурга“». Понимаете, Иван Палыч? Про шкаф никто никому не говорил. Значит, они знают. Или он знает.
— Или ему сказали, — кивнул доктор. — Хорошо. Что ты ответил?
— Что никакого шкафа не видел. Он ухмыльнулся и отстал.
— Деньги?
— Не при мне. — Захар понизил голос. — Помните белое кашне? Ну, которое вы велели больше не надевать. Я его не надел. Повесил на вешалку. А деньги в подкладке, в шов. Вы бы видели, как аккуратно!.. Они тумбочку перерыли, матрас распороли, даже в банку с вареньем лазили. А про шарфик не подумали!
— Молодец, — с чувством сказал Иван Павлович. — Пока пусть висит. Не вздумай про него никому говорить.
— Само собой. Фриц меня не бросил. Ходил к коменданту, пишет заявление, что в комнате никого, кроме электрика, не было. Нацист чертов, но честный!
— Он не нацист. Он националист. Разница есть, — усмехнулся доктор и громко, по-немецки, объявил: — Сердцебиение в норме! Признаков заболеваний нет. Господин адвокат, осмотр окончен.
Вахмистр недовольно крякнул, но возражать не стал.
Бёмер захлопнул портфель, уже в коридоре тихо объяснил: трое суток истекают через сутки с небольшим. Либо дело передают судебному следователю с санкцией на арест, либо Захара отпускают под залог или просто так. Хольцер, конечно, будет тянуть до последнего.
— Значит, у нас сутки? — спросил Иван Павлович.
— Даже меньше, если учитывать выходные часы чиновников, — сухо ответил адвокат. — А выходные у них, поверьте, святое.
* * *
Макса Иван Павлович нашел там же, где и в прошлый раз, — в «Мадонне с гвоздикой» у Пинакотеки. Бухгалтер сидел за угловым столиком с кружкой темного и толстой тетрадью в клеточку, и по его лицу было видно, что он ждал именно этого визита.
— Знаете, герр Петрофф, — сказал Макс, сверкнув золотой оправой, — мальчишки с газона были правы почти во всем. Но не совсем.
— То есть?
— Модели «Хорьх-пони» не существует. Есть «Хорьх» восемь на двадцать четыре, четырехцилиндровый, тысяча девятьсот девятнадцатого года, с кузовом фаэтон. Маленький, легкий. Вот его мальчишки и прозвали «пони». Ну, это я так догадался.
— Дальше?
— Дальше — дядя Вилли! — Макс торжествующе поправил очки. — Вы же знаете, он знает все авто в Мюнхене. Я его спросил, не видел ли он чего-нибудь подобного. Он сразу сказал: да, чинил весной. Задний мост, подвеска. Хозяин — худой молчаливый господин с белесыми глазами. Назвался «Крюгер». Платил наличными, вперед. И заезжал еще позавчера — менять свечи.
— Позавчера?
— Он и сейчас где-то в городе, — серьезно подтвердил Макс. — Но дальше интереснее. Дядя запомнил номер. А я проверил по регистру. Автомобиль записан не на господина Крюгера. Владелец — «Gebrüder Maurice, Fahrradwerkstatt». «Братья Морис, ремонт велосипедов».
Иван Павлович медленно поставил кружку на стол.
— Велосипедная мастерская, — повторил он. — Та самая, через которую уходят деньги «Стассенбурга»?
— Именно, — Макс довольно кивнул. — Я собираюсь копать в эту сторону. Мастерская, конечно, живет не на то, что чинит велосипеды… Не удивлюсь, если ее оборот втрое больше, чем может быть у такой мелкой фирмы. Но дяде Вилли я сказал держать язык за зубами. Он, кстати, болтает исключительно о ценах. О политике — никогда.
— Спасибо, Макс. Вы себе даже не представляете, как нам помогли.
— Представляю, герр Петрофф, — бухгалтер вдруг улыбнулся, но без прежней беззаботности. — Просто мне вдруг стало любопытно, как далеко все это зайдет. Я ведь, знаете, привык, что цифры не лгут. А тут цифры, наоборот, слишком много говорят. Разве это нормально?
Доктор не нашелся с ответом.
* * *
В гостиницу он вернулся поздно. Горничная оставила на столе чистые полотенца, а на тумбочке потрепанный словарь, которым Иван Павлович столь успешно воспользовался вчера. Ванная молчала, горячей воды опять не было.
Он взял со стола листок гостиничной бумаги и карандаш. Присел к окну. Писал по-русски, мелко, быстро: «Крамер — „Карл“ — „Крюгер“. „Хорьх“ — братья Морис. Морис — Гитлер. Фробинг — „герр Отто“. Хольцер — сигареты, подсказки, липа». Соединил стрелками. Получилась знакомая паутина, в которой каждый паук был пока слишком мелок. Но все они как-то связаны. Кто-то же держал нити!
Потом, помедлив, дописал внизу: «Рингельман?» — и поставил вопросительный знак. Подумал и обвел его двумя кружочками.
Директор «Баварского фармацевтического товарищества»… Золотая цепочка на жилете. Доктору вдруг вспомнилось, как в конторе на Бриннерштрассе Рингельман, сокрушаясь о пропавшем секретаре, заложил пальцы за отворот пиджака и вздохнул. Тогда это выглядело жестом огорченного человека.
Теперь Ивану Павловичу казалось, что так делает человек, которому нужно время, чтобы придумать, что соврать.
* * *
Лобанов выслушал сокращенную версию — без ночного визита в Хайдхаузен, без шкафа и без Анны — молча, с каменным лицом, барабаня пальцами по столу. В номере Внешторга пахло одеколоном и крепким чаем. На спинке стула висел пресловутый чесучевый пиджак.
— Значит, студента, переводчика нашей концессии, сажают за убийство, которого он не совершал, — подвел итог Лобанов. — Улики подбросили. Свидетельницу научили. А мне, Иван Павлович, вы только вчера об этом сообщаете?
— Вчера я сам узнал, — не моргнув глазом, ответил доктор.
— Хм…
Внешторговец встал, прошелся по комнате и вдруг остановился у окна:
— Знаете, я ведь неделю назад на все это сказал бы: «Не будем раздувать, не будем привлекать внимание». А теперь… Теперь хочется раздуть. Прямо так, чтобы дым пошел. Оскар Карлович!
— Слушаю, товарищ Лобанов, — Рейнхольд, сидевший с блокнотом в углу, привстал.
— Пишите. Нота. В представительство в Берлине и копией — в баварское министерство внутренних дел. «Задержание советского гражданина на основании сфабрикованных улик… в отсутствие обвинения… с нарушением процессуальных норм…» Нет, это вы лучше сформулируйте по-немецки, вам виднее, как у них там положено. Главное: чтобы господин криминальный советник узнал, что нота существует. Остальным пока не надо.
— Понял, — кивнул Оскар Карлович. На его лице, к удивлению доктора, мелькнуло нечто, очень похожее на удовольствие.