Литмир - Электронная Библиотека

Захар попробовал, зажмурился и принялся жевать так, будто неделю не ел. Иван Палыч подождал, пока он расправится со второй колбаской.

— Рассказывай.

— Хорошо живём, Иван Палыч. Общежитие чистое, кормят сносно, лекции на немецком, я половину не понимаю, но записываю. «Бэ-Эм-Вэ» ходил смотреть. Моторы для аэропланов делают, Иван Палыч! Целый цех!

— А соседи?

Захар вытер руки о салфетку.

— Сосед у меня баварец, Фриц. Нормальный парень, только из семьи, где отец служил в ополчении. Он меня на вечера зовёт. Говорит, там собираются патриоты, пьют пиво и поют. Я отказался. — Он помолчал. — Но он такое рассказывал… Мол, в Мюнхене сейчас появилась партия, что за рабочих, но против евреев и коммунистов, и у неё главный не из местных, а какой-то австриец, что говорит так, что зал замирает. Фриц его слышал один раз, говорит, у него от этого мурашки пошли.

— Партия как называется?

— Не помню, длинное название. Рабочая, что ли.

Иван Палыч перестал резать колбаску. Нож остался в руке, и он не сразу понял, что держит его слишком крепко.

Он знал название этой партии. Знал его так же хорошо, как знал год собственного рождения. Национал-социалистическая немецкая рабочая партия. В Москве о ней говорили полушёпотом и с усмешкой, как о кружке неудачников, а он помнил газету из Мариинска, которую читал в больнице, не веря глазам: маленькая заметка, скучная, на третьей странице.

А теперь простодушный русский студент пересказывает за завтраком слова своего баварского соседа об «австрийце, что говорит так, что зал замирает». Не называя имени. Захар не знал его, Фриц, конечно, тоже. В июне двадцать первого это имя ещё мало что значило даже в самом Мюнхене.

А вот Иван Палыч знал. И знал, чем всё закончится через двенадцать лет.

«Вот он и есть, — подумал он. — Тот, ради кого я сюда приехал. Пока ещё никто».

Он аккуратно положил нож на край тарелки, чтобы Захар не заметил, как дрожат пальцы.

— А ещё Фриц говорил, — продолжал Захар, ничего не замечая, — что в понедельник вечером в «Штернекере» соберутся главные, и там будет что-то важное. Что именно, не сказал.

— Понятно, — ровно ответил Иван Палыч. — Спасибо, что запомнил.

— Иван Палыч, а давайте сходим? — Захар подался вперёд, глаза у него загорелись. — Интересно же! Посмотрим, что за выступление. Я бы потом Фрицу рассказал, он бы обзавидовался.

— Что⁈ — воскликнул Иван Палыч. — Нет!

— Почему?

— Потому что… — Он растерялся, не зная, что придумать. — Я приехал не для того, чтобы ходить по пивным на собрания неизвестно чьих партий. — Он взял чашку. — Советский делегат на сборище националистов — скандал на всю Баварию. Лобанов меня потом до Москвы не простит, а Рингельман со мной разговаривать перестанет.

— Так мы тихо. В уголке.

— Захар. — Иван Палыч посмотрел ему в глаза. — Нет. И ты тоже не ходи. Фрицу скажешь, что у тебя лекции.

Захар вздохнул, надулся, как мальчишка, которому отказали в мороженом, и взялся за крендель.

Иван Палыч допил кофе. Отказать Захару было легко. Труднее было признаться самому себе, что в понедельник вечером он всё равно туда пойдёт. Один.

* * *

В понедельник вечером Иван Палыч вышел из гостиницы в половине седьмого, рассчитав время так, чтобы прийти чуть раньше семи. От ужина с Рингельманом и Лобановым он отказался заранее: сослался на головную боль и попросил передать, что ляжет рано. Лобанов поворчал, но отпустил.

До Старого города он доехал на извозчике, дальше пошёл пешком. Улица Им-Таль начиналась прямо от Мариенплац, широкая, с высокими домами и арками, и вечер стоял ясный, долгий: июньский закат только начинал краснеть над крышами. По мостовой катили трамваи, из булочных пахло горячим хлебом, а у дверей лавок стояли хозяйки в белых передниках и обсуждали цены. Он с трудом верил, что где-то рядом сидят люди, ради которых он проехал почти две тысячи вёрст.

«Штернекербройхаус» оказался обычной пивной: невысокий дом с зелёными ставнями, над дверью выцветшая вывеска с гербом. Внутри крепко пахло пивом и кислой капустой. Длинные деревянные столы тянулись вдоль стен. Под сводчатым потолком висел сизый дым, в углу чугунная печь, остывшая на лето, служила стойкой для тарелок. За столами сидели рабочие в рубашках без воротников, пара чиновников в пенсне и несколько бывших солдат в линялых гимнастёрках. Все пили пиво из тяжёлых кружек и говорили негромко.

Он остановился на пороге дольше, чем следовало. Кто-то задел его плечом, пробормотал «Entschuldigung», и он сделал шаг в сторону, почти не чувствуя ног.

Вот это? Вот это и есть то самое место?

В книгах, которые он читал в другой жизни, об этом говорили иначе. Он ждал чего-то тяжёлого: знамён, гербов, зала с кафедрой. А нашёл сизый дым, кислую капусту и мужиков, споривших о цене на мясо. Ничего страшного здесь не было. Именно это пугало больше всего. Дьявол не выбирает дворцы. Ему хватает низкого свода и десятка столов.

Он провёл ладонью по краю стола. Дерево было липким от пролитого пива и гладким, как всякая вещь, которой много лет касаются чужие руки. Через год-другой на этих столах будут лежать листовки. Через двенадцать лет по улицам, что идут за этой дверью, пойдут колонны с факелами, а начнётся всё в такой вот обычной комнате. Никто из сидящих здесь не знает, что станет частью этого. Кто-то будет кричать, кто-то промолчит, а кто-то так же будет сидеть над кружкой и думать, что его это не касается.

Иван Палыч заставил себя вдохнуть глубже. Руки были холодными. Он напомнил себе, зачем пришёл.

Он сел за свободный стол у стены, откуда была видна вся комната. К нему тут же подлетела официантка с шестью кружками в каждой руке.

— Ein Bier, — сказал он, показал один палец и добавил: — И крендель. Brezn.

Она кивнула и исчезла. Через минуту перед ним стояла кружка тёмного пива и тёплый солёный крендель размером с ладонь. Он отломил кусок и принялся жевать, не отрывая глаз от двери в глубине зала.

Дверь была низкая, обитая железом. По обе стороны стояли двое в баварских куртках с зелёной отделкой, и вид у них был не пивной: широкие плечи, руки за спиной, взгляд поверх голов. Время от времени дверь приоткрывалась, внутрь входил кто-то из зала, и она тут же закрывалась.

Прошло минут двадцать. Иван Палыч допил пиво и взял вторую кружку. Сквозь железную дверь доносились голоса: сначала глухие, потом громче. Кто-то спорил. Он разобрал только несколько слов: «Zusammenschluss», «Berlin», «Vorsitzender». «Объединение», «Берлин», «председатель».

«Слияние с другими партиями, — понял он. — Они решают, как жить дальше». Он старался вслушаться в голоса, найти среди них один, который ждал и боялся услышать. Но тот не звучал. Либо его просто не было в той комнате, либо Иван Палыч не узнал бы его и так.

Он не знал, что чувствует: облегчение или досаду.

Ровно в половине восьмого входная дверь хлопнула, и в зал вошёл человек в серой куртке и мятой кепке. Иван Палыч узнал его сразу, по походке и по острому носу, хотя лицо тот держал низко. Вор из поезда и из гостиницы. Без ливреи, без наглости, но с той же осторожностью зверя, привыкшего оглядываться.

Он прошёл через весь зал, не глядя по сторонам, и сел за дальний стол у окна, где никто не сидел. Заказал пиво. Руки он положил на стол, и Иван Палыч заметил, что они дрожат.

Через десять минут к нему подсел второй. Невысокий, плотный, в сером костюме и мягкой серой шляпе, надвинутой на брови. Лица рядом с окном было почти не видно. Они говорили недолго, не больше минуты. Человек в шляпе достал из внутреннего кармана толстый конверт и положил на стол. Вор накрыл его ладонью, быстро заглянул внутрь и сунул под куртку.

Потом человек в шляпе встал, кивнул и, не торопясь, пошёл к выходу. Иван Палыч видел его спину в серой ткани, видел, как он взялся за дверную ручку, и как за ним закрылась дверь.

Он должен был решить мгновенно. За покупателем или за вором? Покупатель знает, кому всё это нужно. Вор знает, чем он торгует.

8
{"b":"982674","o":1}