— Почему именно ты? — прошептала Нора, и слеза скатилась по её щеке. — Почему не кто-то из его людей?

— Видимо, доверять больше было некому. Он рассказал мне о том, что всё это время Мэйсон держал в подвале их общую возлюбленную. Твою мать. Он не убил её сразу. Он сломал её. А когда понял, что Роберт никогда не остановится и рано или поздно найдет её... он убил её, чтобы Роберт не забрал. На собрании синдиката Мэйсон представил эту женщину как воровку, которую он пригрел в своем дому и которая украла деньги. Её казнили по законам мафии. К тому времени жена Мэйсона, мать Адриана, покончила с собой, потому что не выдержала измен мужа, его жестокости и того гнилого, безумного характера, который пожирал их семью.

Нора перестала дышать. В её голове, словно кинопленка, прокрутился тот самый кошмар, который она видела во сне. Женщина на коленях в разорванном, покрытом кровью платье, умоляющая забрать её жизнь, но оставить ребенка. И мальчик, который уводит её прочь, говоря: «Это взрослые тайны».

— Твою мать убили, Нора, — произнесла Рэй, и эти слова прозвучали как удар молотка судьи. — А после этого Роберт пришел ко мне, попросив, как единственного человека, которому можно доверять, забрать тебя. Спрятать тебя от всего синдиката.

Телефон выскользнул из ослабевших пальцев Норы и с глухим стуком упал на пол.

Сначала Нора не заплакала.

Она просто смотрела на телефон, лежащий экраном вниз на полу, и не могла заставить себя пошевелиться.

Твою мать убили, Нора.

Убили.

Не бросила. Не умерла от болезни. Не погибла в аварии. Её убили. Казнили. Поставили на колени перед людьми, и отняли у неё жизнь.

А Нора всё это время жила.

— Нора? Ты меня слышишь?

Нора открыла рот, но не смогла ответить.

Хотела ли увидеть свою дочь в последний раз? Знала ли вообще, что девочка, которую она родила, осталась жива?

Любила ли она её?

Она вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которой отчаянно хотелось знать, была ли она кому-нибудь нужна.

Она никогда не знала материнских рук. Не помнила голоса. Не помнила запаха волос или тепла объятий. У неё не было ни одной фотографии, ни одной вещи, которую можно было бы прижать к груди и сказать себе: вот, это принадлежало ей.

Её мать существовала только в чужих рассказах и собственных кошмарах.

И теперь даже крошечная возможность узнать её оказалась отравлена.

— Почему ты мне не сказала? — наконец выдавила Нора.

— Потому что твой отец просил меня никогда не рассказывать, — ответила Рэй. — Он хотел, чтобы у тебя была нормальная жизнь.

Нора коротко рассмеялась.

Нормальная.

Этим словом можно было прикрыть всё что угодно: украденное детство, выдуманное прошлое, чужую кровь, десятилетия лжи.

Нора опустила голову.

Роберт.

Её отец.

Человек, который похитил её мать. Человек, из-за которого началась вся эта история. Человек, который, возможно, действительно любил её, но не смог спасти женщину, подарившую ей жизнь.

Как вообще можно было одновременно любить человека и быть частью причины, по которой он умер?

Нора прижала ладони к лицу. Первый всхлип вырвался неожиданно, почти беззвучно. За ним последовал второй. Она согнулась пополам, упираясь лбом в холодный паркет, и заплакала так, как не плакала даже на похоронах тех, кого когда-то считала близкими.

Она оплакивала женщину, которую никогда не знала.

Оплакивала отца, которого ей не дали узнать.

Оплакивала собственное детство, которое, как оказалось, было построено на тщательно замаскированной катастрофе.

И, наверное, больше всего она оплакивала себя.

Потому что теперь ей предстояло жить с пониманием: всё, что она считала своим прошлым, было чужой версией событий. Её имя, её происхождение, её воспоминания — всё существовало внутри истории, которую за неё написали люди, слишком трусливые, чтобы сказать правду.

— Куда уехал Роберт после того, как оставил меня у тебя?

— Я не знаю. Он оставил мне кое-какие документы и деньги. Сказал, что больше не может подвергать тебя опасности. Привёз тебя и уехал. Я больше его не видела.

— Даже не интересовалась, жив ли он?

— Нора, я не была ему женой. У нас были свои отношения, но не настолько близкие, чтобы я отправилась на поиски человека, который сам решил исчезнуть. Он оставил тебя в безопасности. Возможно, это было единственное, что он мог для тебя сделать.

Она замолчала. Несколько секунд слышалось только тихое дыхание обеих женщин.

Нора задала вопрос, который мучил её ещё с детства.

— Рэй, почему я ничего не помню? Я не помню его лица. Не помню ничего до того дня, как ты открыла мне дверь под дождем. Почему моя память до определенного момента — это просто черная дыра?

— Иногда психика ребёнка сталкивается с чем-то настолько тяжёлым, что пытается защитить себя. Сильный стресс, насилие, эмоциональная травма. Человек может вытеснять воспоминания, блокировать их. Иногда это происходит через диссоциацию. Не потому, что он сознательно хочет забыть, а потому, что иначе просто не может справиться с происходящим.

— То есть я могла пережить что-то страшное? — спросила она. — Что-то настолько ужасное, что мой собственный мозг решил стереть это?

— Возможно.

— И ты знаешь, что это?

— Роберт ничего мне не рассказывал о том, что происходило с тобой до того, как ты оказалась у меня. Я не могу сказать, что именно случилось.

Конечно. Ещё одна вещь, которую никто не мог ей объяснить.

— Нора, послушай меня внимательно. Держись подальше от Адриана.

— Что?

— Ты меня услышала. Не связывайся с ним. Не позволяй ему снова втянуть тебя в эту историю. Яблоко от яблони недалеко падает. Мэйсон был безжалостным чудовищем, и его сын... в их жилах течет одна и та же грязная, проклятая кровь. Они все манипуляторы. Они привыкли владеть людьми. Если он рядом с тобой — беги, ведь в конечном счёте они всегда остаются теми, кем их воспитали.

Нора несколько секунд молчала, а потом истерично рассмеялась.

— Знаешь, что самое забавное? Ты сейчас говоришь мне держаться подальше от Адриана. Человека, который, по крайней мере, попытался рассказать мне правду. А ты не могла найти в себе смелости даже поинтересоваться, жива ли я.

— Нора...

— Нет, подожди. Дай мне закончить.

Она поднялась с пола и прошлась по комнате. Ноги дрожали после выпитого, но злость постепенно вытесняла алкогольную слабость.

— Ты прекрасно знала, что я одна. Знала, что у меня никого нет. И что ты делала, Рэй? Когда я звонила тебе, когда пыталась хоть с кем-то поговорить, когда мне действительно нужна была семья, ты отмахивалась от меня. Помнишь, что ты сказала, когда я сообщила, что пошла работать в полицию? «Не звони по пустякам». Это ты мне сказала. Пошла ты к чёрту, Рэй.

На другом конце провода воцарилась тишина.

— Нора, не смей...

— Нет, это ты послушай. Ты нихрена не звонила мне. Ни разу. Ты слала меня нахрен каждый раз, когда я обращалась к тебе по-человечески, с душой. Когда мне было плохо, когда я хотела поговорить, мне просто хотелось услышать голос человека, которого я считала своей семьёй. Ты делала вид, что я тебе мешаю.

— Я дала тебе крышу над головой, вырастила тебя...

— И что?! Ты теперь хочешь медаль за это?! Я была ребёнком, Рэй. Ребёнком, которого однажды передали из рук в руки, как ненужную вещь. Я не просила тебя быть моей матерью. Не просила любить меня. Но хотя бы иногда ты могла вести себя так, будто я не была для тебя обузой.

— Я делала всё, что могла.

— Нет. Ты делала ровно столько, сколько тебе было удобно. И знаешь что? Не смей рассказывать мне, кого я должна бояться. Не смей учить меня разбираться в людях. Ты не имеешь на это никакого права. Спасибо за сказку на ночь, Рэй.

Нора сбросила вызов. Экран телефона погас, оставляя её в полумраке кухни.

Нора опустила телефон. Несколько секунд она просто стояла посреди комнаты, глядя на тёмный экран. Потом её лицо исказилось, и она закрыла рот ладонью, пытаясь сдержать очередной всхлип.