Прикосновение его пальцев к её щеке обожгло, как раскалённое железо. Нора резко дёрнула головой, и это резкое движение тут же отозвалось тошнотворной, простреливающей болью в рёбрах. Она зашипела, инстинктивно хватаясь за бок, и со всей силы, на которую только было способно её истощённое и пропитанное виски тело, оттолкнула его от себя.

— Убери руки! — её голос сорвался на хрип.

Она сбросила с себя одеяло и, шатаясь, поднялась с кровати. Комната поплыла перед глазами, но Нора упрямо выставила подбородок, стараясь держаться прямо, несмотря на то, что каждый вздох давался с трудом.

— Проваливай, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. — Проваливай на хрен из моего дома, Адриан! Немедленно!

Адриан даже не пошатнулся от её толчка. Он остался стоять у кровати, его лицо в полумраке спальни сохраняло пугающее, безупречное спокойствие. Он смотрел на неё не как на женщину, которая только что послала его, а как на больного, у которого начался предсказуемый приступ.

— У нас всё было хорошо, Нора. Мы идеально подходили друг другу. И вся эта истерика, всё это внезапное отторжение... Это из-за того парня в баре? Нора, очнись. Это ничего не значит для тебя. Он просто случайная грязь, которая прилипла к тебе, пока ты была в уязвимом состоянии.

Внутри Норы вспыхнула такая горячая, слепая ярость, что на секунду перебила даже алкоголь и физическую боль.

— Не тебе решать! — закричала она, и эхо её голоса ударилось о стены. — Не тебе, черт возьми, решать, что для меня имеет значение, а что нет! Кто ты такой, чтобы указывать мне, кого впускать в свою жизнь?! Вон отсюда! Или я вызываю копов!

— И что? — он чуть наклонил голову, глядя на неё с леденящим душу сочувствием. — Приедут твои коллеги. Те самые, которым твой капитан сегодня утром лично зачитал мою справку. Ты в крайне нестабильном психическом состоянии, Нора. У тебя острый психоз на фоне отмены препаратов, помноженный на тяжёлую травму и алкогольную интоксикацию. Я — твой лечащий врач, который прибыл к тебе домой, потому что беспокоился за свою пациентку. А ты, в приступе параноидальной агрессии, пытаешься напасть на врача. Как думаешь, кому они поверят? Сломанному детективу без значка, который бредит заговорами? Или уважаемому доктору Вейлу, который просто пытается спасти тебя от самой себя?

Капкан захлопнулся, и зубы стальных челюстей уже сомкнулись на её горле. Система, которой она служила, теперь была его оружием. Нора слепо метнулась к комоду. Её пальцы нащупали тяжёлый, холодный предмет — хрустальную статуэтку павлина с распущенным хвостом, нелепый подарок от Лин на новоселье. Не задумываясь, с глухим, животным рыданием она швырнула её ему в лицо.

Адриан даже не вздрогнул. Он просто плавно, почти лениво сместил корпус в сторону. Хрусталь пролетел мимо его плеча и с оглушительным звоном разлетелся вдребезги о стену, осыпав паркет сотнями стеклянных осколков, похожих на застывшие слёзы.

Он неспешно, шаг за шагом, пересёк комнату, хрустя стеклянной крошкой под подошвами дорогих туфель. В его движениях не было угрозы — только неотвратимость прилива.

— Всё хорошо, Нора, — его голос звучал теперь как колыбельная, густая и усыпляющая. — Тише. Мы справимся с этим. Я никому не дам тебя в обиду. Ни тому человеку, ни твоему капитану, ни твоим собственным демонам.

Он подошёл вплотную. Нора хотела ударить его снова, хотела кричать, царапать, кусаться, но тело, предательски ослабленное виски, болью и абсолютным, сокрушительным бессилием, больше не слушалось. Из её глаз хлынули горячие, злые слёзы. Колени подогнулись, и она обмякла, подавшись вперёд и уткнувшись лбом ему в грудь. Её кулаки слабо ударили по его рубашке и тут же разжались.

Его руки тут же сомкнулись вокруг неё, крепкие, надёжные, превращаясь в единственную опору в рушащемся мире. Он прижал её к себе, одной рукой гладя по волосам, а вторая его рука скользнула к её шее.

Что-то кольнуло кожу у основания черепа.

Нора судорожно вздохнула, пытаясь отстраниться, но мышцы уже начали наливаться свинцовой ватой. Мир вокруг начал терять контуры, расплываясь в серо-чёрные пятна. Она подняла на него тяжелеющие, затуманенные глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на его идеальных, безжалостных чертах.

— Адриан... — одними губами выдохнула она, и в этом шёпоте было всё: страх, предательство и угасающее сопротивление.

Он мягко провёл большим пальцем по её влажной щеке, стирая слезу, и его лицо начало медленно уплывать куда-то в сторону, растворяясь в дымке.

— Ш-ш-ш. Всё будет хорошо, я обещаю.

***

Сознание возвращалось медленно, цепляясь за края реальности, как утопающий за скользкий камень. Голова раскалывалась так, словно в черепную коробку залили расплавленный свинец и оставили застывать. Каждый удар сердца отдавался в висках тошнотворным эхом, а во рту стоял сухой привкус меди. Она с трудом разлепила веки. Потолок был идеально ровным, ослепительно белым. Стены — того же стерильного, больничного оттенка. Мебель была встроенной, скругленной, словно в палате интенсивной терапии или... в закрытом крыле частной психиатрической лечебницы.

Нора попробовала пошевелиться. Однако стоило ей чуть приподнять голову, как комната предательски качнулась, а к горлу подступила волна тошноты. Она с глухим стоном опустила затылок обратно на жесткую, накрахмаленную подушку.

— Черт, — одними губами выдохнула она в пустоту.

Ей это не приснилось. Ни ночное проникновение, ни безумный монолог про клятвы отцов и детские договоренности, ни его ледяное спокойствие, ни укол в шею. Всё это было наяву.

В памяти всплыл звук бьющегося хрусталя. Павлин с распущенным хвостом. Самое грустное во всем этом сюрреалистичном кошмаре было то, что Нора поймала себя на абсурдной, почти детской мысли: ей было до слез жаль статуэтку. Лин подарила её на новоселье, притащив в коробке и заявив, что «слишком много уюта серийного убийцы» и ей срочно нужно что-то яркое, бесполезное и пафосное. Теперь этот символ её прошлой, нормальной жизни лежал на паркете её спальни сотнями острых осколков. Как и она сама.

Кстати, Лин.

Нора инстинктивно скользнула рукой по простыне, нащупывая тумбочку у изголовья. Пальцы встретили лишь гладкий, холодный пластик. Ни телефона, ни часов, ни даже стакана воды.

Ну конечно. Она мысленно скривила губы в горькой усмешке. Адриан был педантом до мозга костей. Он не просто запер её в белой коробке — он точно отрезал её от остального мира. Никаких звонков подруге, которая сейчас, возможно, уже приземлилась в своей эпидемиологической заднице на юге и даже не подозревала, что Нора исчезла. Никаких сообщений Ренате, которая обещала поднять архивы по запрещенному препарату. Никакой связи с Джеком. Но в этой звенящей пустоте было одно имя, которое Адриан, при всей своей педантичности и мании контроля, не мог вычеркнуть из уравнения. Просто потому что он о нём не знал. Или знал, но считал незначительной переменной.

Маркус.

Стоило ей мысленно произнести это имя, как белоснежные стены палаты словно дали микроскопическую трещину, пропуская внутрь запах дождя, тёмного табака и того самого утра на крыше, когда она впервые за долгие годы почувствовала себя по-настоящему живой. Но Адриан не знал про Маркуса. Или, что было еще хуже для него, его высокомерие не позволяло воспринимать парня из Пепельного квартала всерьез. Для Адриана Маркус был просто «случайной грязью», временным увлечением хрупкой пациентки, сбежавшей от реальности в объятия первого встречного. Адриан верил, что только он, великий и ужасный спаситель, способен по-настоящему увидеть Нору и удержать её.

Он ошибался.

Знает ли он, что она пропала? Нора сжала губы, вспоминая свой последний день на свободе. Она ушла от него, чтобы поехать в участок. Потом был капитан, отстранение, возвращение домой, виски и этот чудовищный, удушающий визит Адриана. Она не позвонила Маркусу. Она была слишком зла, слишком растеряна, слишком поглощена собственным падением. Но Маркус Кроу не был человеком, который полагается на случайности. Он был хищником, который умел ждать и умел замечать отсутствие следа.