И тогда это началось.

Нора моргнула.

Сперва перемены были едва уловимыми. Шум реки за спиной Маркуса вдруг стал оглушительно отчётливым. Затем Нора услышала дождь — размеренный, настойчивый стук капель по крыше автомобиля и оконному стеклу. Она моргнула, и привычный серый свет дня на мгновение померк, уступив место густым чёрно-синим сумеркам, каким бывает небо за несколько минут до рассвета. Воздух вокруг словно изменился: вместо речной сырости в нём теперь ощущались запах мокрой земли, едкая нотка ржавчины и затхлый аромат старого автомобильного салона.

— Нора? — голос Маркуса донёсся будто из-под воды.

Она не ответила. Голова вспыхнула болью, словно в черепе разом открылись все двери, которые она так старательно заколачивала.

Постепенно привычная реальность начала расплываться, уступая место воспоминанию. Поверх реки, мокрого асфальта и стоявшего перед ней Маркуса проступали очертания дома. Того самого. Мрачная каменная коробка с наглухо закрытыми окнами, прижавшаяся к земле, словно затаившийся перед прыжком зверь. В одном из окон теплился тусклый свет. Нора смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Через мгновение свет погас.

И почти сразу раздался крик.

Высокий, пронзительный, полный такого отчаяния, что от него перехватило дыхание. Он оборвался внезапно, оставив после себя звенящую тишину.

Нора почувствовала, как непроизвольно сжала кулаки. Ногти больно впились в ладони, но она почти не замечала этого. Она по-прежнему стояла возле своей машины, однако больше не видела ни своего автомобиля, ни мокрой парковки. Перед глазами были красные огни отцовской машины — две удаляющиеся точки, постепенно растворявшиеся в темноте. А следом возникло другое воспоминание: крыльцо дома тёти Рэй, потемневшие от дождя доски, выцветшие занавески за окнами и лицо отца, по которому стекали дождевые капли. Или слёзы. Тогда Нора так и не смогла понять.

— Ты останешься в машине, — прошептала она одними губами. — Что бы ни случилось... ты не выходишь.

— Нора, — Маркус шагнул ближе. — Ты меня слышишь?

Она была там, в той ночи. В своём детском теле, в мокром платье, с колотящимся сердцем. Отец присел перед ней на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Его пальцы — большие, холодные, мокрые — легли ей на щёки. Большие пальцы провели по коже, стирая капли дождя.

— Я люблю тебя больше всего на свете, — сказал он. — Больше, чем кого-либо. Ты — самое важное, что было в моей жизни. Но сейчас тебе нужно побыть с тётей Рэй. Для твоей же безопасности, понимаешь?

Она не понимала. Она хотела закричать. Хотела вцепиться в его плащ, упасть на колени, умолять. Но слова застряли в горле комом. Она просто смотрела, как он отстраняется. Как смотрит на неё долго, будто пытается запомнить каждую чёрточку. Как говорит:

— Иди.

— Папа... — выдохнула она.

— Иди.

Она сделала шаг к крыльцу. Потом обернулась. Отец стоял на том же месте. Дождь лил на него, и он не двигался. Только смотрел, как она уходит. А потом сел в машину. Мотор заурчал. Красные огни поползли в темноту и исчезли.

Ключи выпали из её пальцев. Металл звякнул об асфальт. Мир качнулся, и колени подогнулись. Маркус успел поймать её за секунду до падения. Он подхватил под руки, не давая упасть, и опустился вместе с ней на мокрый асфальт, так, чтобы она оказалась не на земле, а на его коленях. Его ладонь легла ей на затылок, другая — на плечо.

— Нора, посмотри на меня.

Она смотрела прямо перед собой. Глаза были открыты, но зрачки расширены так, что почти не осталось радужки. Дыхание частое, поверхностное. Губы дрожали, слёзы уже стояли в глазах, готовые хлынуть.

— Я не помню его. Совсем не помню.

Маркус нахмурился.

— Кого?

— Отца. Я не помню его лица. Не помню, как он выглядел, его голос. Я думала... — она запнулась, — я думала, что у меня вообще не было отца, и я всегда была с тётей Рэй. Что до неё — ничего не было.

Она сказала это вслух — и сама вздрогнула, будто бы призналась в чём-то постыдном.

— Я не помню своё детство до определенного момента, Маркус. Я помню дом тёти Рэй, школу, сверстников. А до этого... — она сжала пальцы в кулаки, — ничего. Пустота. Как будто меня не было. Как будто я появилась только в тот день, когда он уехал.

Он не утешал её словами: «всё будет хорошо». Самое важное, что он мог сейчас сделать для неё — просто выслушать.

— А сейчас... Сейчас я увидела его и услышала. Я узнала его руки. Я вспомнила этот момент, понимаешь? Я никогда этого не помнила, но когда оно вернулось — я узнала. Значит, это было. Значит, у меня была настоящая семья.

Последнее слово она произнесла с такой горечью, что Маркус едва заметно напрягся.

— Я даже не знаю, как его звали, — прошептала она. — Я не знаю, где он сейчас. Живой ли. Я не знаю, почему он оставил меня. Что он сделал. Что сделали с ним.

— Нора, послушай мой голос. Ты не там, слышишь?

— Он уезжает... — одними губами прошептала Нора, и по её щеке покатилась горячая слеза, смешиваясь с ледяным ветром. — Он бросил меня.

— Никто тебя не бросил, — жёстко произнёс Маркус. Его большая, шершавая ладонь накрыла её левую руку. Пальцы осторожно, но твёрдо обхватили запястье прямо поверх шрама.

Его тепло пробило стену диссоциации, как молот пробивает тонкий лёд.

— Посмотри на меня, детектив, — приказал он, и в этом приказе было столько жизни, что Нора не смогла не подчиниться. Её взгляд сфокусировался на его тёмных глазах. — Ты в Син-Сити. Сейчас день. Ты стоишь у своей машины.

Нора судорожно, со свистом втянула воздух, словно вынырнула с десятиметровой глубины. Её тело затряслось от озноба — того самого, который наступает, когда адреналин отступает, оставляя после себя опустошение.

Маркус мягко, но уверенно обхватил её за талию, помогая подняться. Ноги всё ещё были ватными, и она инстинктивно ухватилась за ворот его куртки.

— Что... что это было? — прохрипела она, стыдливо вытирая лицо свободной рукой.

Он наклонился, поднял с асфальта её ключи и вложил их ей в ладонь, сжимая её пальцы, чтобы остановить дрожь.

— Нора, это не обычная усталость и не реакция организма на отмену препаратов. То, что с тобой происходит, гораздо серьёзнее. Это выраженный диссоциативный эпизод, — произнёс он твёрдо, тщательно подбирая слова. — Тебе нужна помощь специалиста. Психолога, который действительно разбирается в тяжёлых психологических травмах. Не очередного врача, который ограничится тем, что выпишет тебе очередную порцию таблеток, заглушит симптомы и снова погрузит тебя в медикаментозное забытьё. Тебе нужно разобраться с причиной, а не пытаться бесконечно скрывать её последствия.

Нора пошатнулась, и он снова её поддержал, не давая отстраниться.

— Возможно, с тобой что-то произошло в прошлом, — продолжил он, и его голос звучал так, будто он тщательно подбирал каждое слово, ступая по тонкому льду. — Что-то настолько ужасное, что твоя психика просто стёрла это, заблокировала воспоминания, чтобы ты могла выжить. А теперь, когда плотина рухнула, прошлое прорвало. Твой мозг пытается вернуть тебе то, что ты забыла, но делает это слишком резко, и ты ломаешься.

— Я не помню... — прошептала она, и голос её дрогнул. — Я не помню ту ночь.

— И не должна была, пока не будешь готова, — Маркус осторожно убрал прядь волос с её лица, и в этом жесте было столько бережности, что у Норы защипало в груди. — Но тебе нельзя проходить через это в одиночку, детектив. Найди врача, которому сможешь доверять. Того, кто поможет тебе открыть этот ящик Пандоры и посмотреть в него, не сойдя с ума. Потому что то, что ты забыла... оно всё ещё здесь. И оно управляет тобой.

***

Телефон на столе тихо вибрировал. Сообщение от Маркуса. Она открыла его, чувствуя, как внутри натягивается струна. Первым было фото. Мятый чек из мастерской «Свет и Воск», датированный двадцать третьим октября, с печатью детского центра и подписью Елены Моррис. Алиби было железным. Он не лгал про свечи.