Дальше началось на дороге.

Первым в свет фар вылетело море тараканов, по дорожной колее они шли сплошным ковром, а у стоянки этот ковёр вздыбился и полез на машины. Следом из-под песка появился ургах, он поддел крайний грузовик, и машина встала на бок. Второй зверь работал в тридцати шагах, развлекаясь с внедорожниками.

Всё это шло на восточной стороне и больше нигде, наши три зоокинетика держали зверьё на одном пятачке. Свободные охранники потянулись туда.

— Пойдём, — сказал Соколов.

Двести шагов открытого камня перед входом в пирамиду мы прошли за минуту, и я всё это время ждал выстрела сверху, но нас не заметили.

У самого проёма нас встретили трое. Двое горели фиолетовым, третий никак не подсвечивался, скорее всего, обычный наёмник, и стоял он позади.

Первый вскинул руки, и между ладонями набух огненный шар.

Соколов даже головы не повернул. Огневик застыл, шар провисел у его лица на полсекунды дольше, чем нужно, и лопнул.

Второй пошёл на Лапина с магическим клинком. Лапин ушёл вбок и ударил снизу рунным ножом.

Третий потянулся к кобуре, но застыл на месте, и Свиридов перерезал ему горло.

У огневика под тлеющим рукавом по предплечью расползалось чёрное: печать сработала сама, едва его накрыли ментально. У второго тоже.

Восемь секунд, и ни одного языка.

— Что там внутри? — спросила Мария.

Я подошёл к проёму вплотную и посмотрел внутрь.

Внутри пирамиды в ближних залах было пусто, а вот выше, у выхода на площадку, стояла плотная группа из фиолетовых контуров, человек пятнадцать.

— В пирамиде никого. Все наверху.

Маша кивнула, а Соколов приподнял бровь.

Ершов уже сидел на корточках у края проёма и водил пальцами по кладке.

— Свет дайте!

Гуров подсветил.

— Так. «Двое», вот знак пары… «Войдут двое», и дальше про открытое. «Открытые друг другу», — он наклонился ближе. — Обнажённые… нет, тот, кто прячет от второго, тот не проходит. И знак пары, значит, одному нельзя.

— Сколько это займёт?

Ершов провёл ногтём по трём знакам справа.

— Мера времени. Вот эта короткая… Восьмая… одна восьмая часа, около того.

Никто не двинулся.

Открыться другому инквизитору при нашей работе — всё равно что раздеться посреди площади.

Я кивнул напарнице.

— Мы с Марией, — сказал я.

— Идём, — сказала она раньше, чем Соколов успел ответить.

Не потому, что нам нечего скрывать друг от друга. Как раз наоборот.

Я бросил взгляд на наручные часы: пятнадцать минут третьего. До ритуала ещё сорок пять минут, должны успеть.

Внутрь мы вошли вдвоём, в шаге друг от друга.

За проёмом начиналась лестница наверх в три плеча. Фонарь не понадобился: швы кладки светились сами, и воздух здесь был сухой и слегка спёртый.

Лестница перешла в коридор, который кончился круглым пустым залом.

Как только мы дошли до его центра, свет погас.

Запахло горькими травами, воском и чем-то смолистым.

Я стоял в дверях отцовского кабинета, всегда полутёмного, а отец сидел спиной к окну над книгой, и в колбе на спиртовке у него тихо кипела какая-то жидкость. Он поднял голову, кивнул мне и вернулся к книге.

— Мой отец, — сказал я. — Юрий Семёнович.

На кухне мать раскладывала пирожки на противень. Руки в муке, мука на щеке, она смахнула её тыльной стороной ладони и только больше испачкалась.

— А это мама.

За спиной закричали: двое младших делили место у окна, старшая пыталась растащить их за шиворот и кричала громче обоих.

— Братьев и сестёр у меня четверо.

Шло всё само собой: ноги несли, рот говорил, а я только смотрел.

— Перед ужином погуляю, — сказал я от двери.

Море на Сахалине всегда рядом. Под ботинками скрипела мокрая галька, тянуло водорослями, над водой орали чайки. Вечер стоял тихий, с низким солнцем.

Минут пять я шёл спокойно, а потом узнал берег.

Не берег вообще, а этот вечер, это солнце, садившееся над морем, и эту воду. Восемнадцатое сентября, тринадцать лет назад. Это был единственный день, который я знаю по минутам.

Я обернулся.

Окна светились, и в ближнем двигалась тень.

Потом там выстрелили.

Два раза, потом сразу ещё, и на выстрелы наложился крик — тонкий, детский, оборвавшийся на середине.

Я побежал, побежал так, как только хватало сил.

И на бегу, шагов через двадцать, внутри у меня что-то полыхнуло. Я тут же понял: раскрылся источник. Меня наполнило силой до самых краёв и тут же выпило досуха.

Я упал в кустах, так и не добежав до дома. До крыльца не больше тридцати шагов. Пальцем двинуть не мог.

Дальше урывками. Крики в доме. Смех — его я помню лучше всего, потому что смеялись весело и в то же время злобно. Ноги в сапогах прошли мимо по тропинке. Человек без рубахи на крыльце ко мне спиной, и я увидел татуировку осьминога на всю спину.

Тринадцать лет я знаю: если бы я тогда встал, всё пошло бы иначе.

И я встал.

Тело вдруг послушалось меня. Я поднялся на колени, потом на ноги. Внутри источник пустой, но я его чувствовал.

Я выдрал кол из изгороди и пошёл к дому.

Двадцать шагов. Двенадцать.

На крыльце стояла мать. За её плечом младший, макушкой ей по пояс, в рубашке навыпуск.

Сектант повернулся ко мне. Лица я разглядеть не мог, оно было размыто. Убийца поднял правую руку, как отгоняют муху.

Воздух в груди встал колом и пошёл наружу через горло, весь, до последнего, и рёбра сложились внутрь. Кол выпал.

Я лежал в четырёх шагах от крыльца и не дышал, а всё остальное шло своим чередом.

Мать. Младший. Смех. Сообщники. Пожар.

Ничего не изменилось.

Кроме одного: теперь меня нашли бы сразу, и через тринадцать лет за теми злодеями никто бы не охотился.

Мария держала меня за плечо. Я стоял на тропинке рядом с ней и чувствовал кожей жар от горящего дома, а в четырёх шагах от крыльца лежал я же.

— Ещё раз можно? — спросил я.

Никто не ответил, да я и сам знал: ещё раз будет то же самое, только быстрее.

Я повернулся и пошёл к морю, там сел на гальку у самой воды. Мария села рядом, плечом к плечу, подобрала камешек и стала вертеть его в пальцах.

— Ты не мог, — сказала она.

Я молчал.

— Не «не сумел», не «испугался». А именно не мог, — она бросила камешек в воду.

Ноги окатила холодная вода, потом ещё раз и ещё, а я так и сидел, пока не онемели пальцы.

Потом берег расплылся.

Мы с Машей сидели на каменном полу посередине круглого зала, а швы кладки опять ровно освещали всё вокруг. Напарница поднялась первой и подала мне руку, и я эту руку взял.

А потом свет погас во второй раз.

Комната. Окно во всю стену, от пола до потолка, без переплётов, а за окном дома. Не в шесть этажей и не в восемь: у ближнего я насчитал сорок с чем-то и бросил. Между ними, метрах в двадцати над улицей, шла по воздуху светящаяся нитка с вагончиками.

Внутри тоже всё не наше: свет без ламп отовсюду, на столе плоская чёрная дощечка, по которой бегут белые строчки.

На кровати у окна лежал мальчик лет девяти. Кожа у него светилась тонкими синими линиями по вискам и вниз по шее, и линии двигались, меняя интенсивность.

У кровати сидела Маша — лет двадцати, с распущенными волосами и прежним, чужим для меня лицом, но я точно знал, что это она.

Дощечка на столе звякнула, и оттуда заговорил девичий голос:

— Ты где? Регистрация до восьми, потом закроют списки. Мы два года этого ждали, ты соображаешь вообще?

— Иди, — сказала женщина от двери. — Ты это место сама выгрызла, а профессор твой второй набор не откроет.

— Иди, — сказал мальчик. — Ты же из-за меня и пошла туда учиться.

Та Мария посидела ещё немного, поправила ему одеяло и вышла.

Моя смотрела на кровать.

— Я поехала, — сказала она. — Он единственный, кто изучал природу магических болезней, я туда два года пыталась попасть, всё ради вот этого мальчика.

— И?

— Он умер на четвёртый день. Я узнала на седьмой.