Мария поставила передо мной кружку чая. Чёрный, без сахара, как я люблю.

— Зря вы приехали, — сказал я Захару. — В городе каждый двадцатый подселенец, а ведь какая-то часть из них меченые, на причале и того больше. Вас наверняка увидели.

— Не переживай, никто посторонний не знает, что мы тут, а своим людям я доверяю.

— Но как?

— Своим ходом, — Захар придвинул к себе миску. — Дорога до Балтийска моя, корабль почтовый тоже, ну а тут служебный фургон. Груз — автозапчасти, накладная по форме, все документы тоже в норме. На въезде махнул, что срочная отгрузка, и уехал. Кто же проверяет свои машины?

Он был явно доволен рассказом. Я — нет.

— А ангар как нашли?

— Ты сам написал, — Мария поставила чехол с дробовиком к стене и села напротив. — «Путешествую с отставным инквизитором Морозовым и мототехником Моисеевым».

— Кто же не знает мотоциклов Моисеева, — Захар кивнул в сторону обслуженных пустынников. — Я про него уже пятый год справки навожу и за его новинками слежу. Даже писал несколько раз, но он ни на одно письмо мне так и не ответил.

Все перевели взгляды на Гену, а тот пожал плечами:

— Я думал, это ловушка, в письме предлагалось в центральную колонию ехать, а я туда не ездок.

— Ну ничего, мы сейчас с тобой поговорим. Мне добрые машины для путейцев и разведчиков нужны.

Гена снял сковороду с огня, переложил на тарелку мой завтрак и сел на ближайший ящик.

— Ну, если так, то почему бы и не поговорить.

— Ешьте уже, — оборвал Морозов, — потом торговаться будете. А ты давай, Мария, не отлынивай. Обещала продолжить фразу — так давай… Шёл косой через мосток…

— … да за ним увязался щенок, — договорила Черкасова, не поднимая головы от миски. Потом подумала и добавила: — Я угадала?

Гена хрюкнул в кружку. Морозов опустил очки со лба и посмотрел на неё поверх стёкол.

В Балтийске он проделал это со мной, и я договорил про кузовок, не успев сообразить, что сдаю экзамен.

— Я знаю, зачем вы это делаете, — сказала она.

Бывший инквизитор улыбнулся и откинулся назад.

— И как тебе тут? — спросил тут же оживившийся Гена. — Первые-то дни.

— Первых дней я почти не помню, всё как в тумане, — девушка окинула взглядом лица присутствующих. — Очнулась на полу в горящем доме, лицом на ковре, и ковёр с краю тлел. Рядом подруга держалась за плечо и звала меня по имени, а я не понимала, кого она зовёт, да и кто, чёрт побери, она такая. Руки чужие, голос чужой. Потом человек в сером поднял ладонь, и в ладони загорелось что-то зелёное.

Маша посмотрела на меня:

— А потом пришёл он и всех злодеев положил. Загнал нас в нишу под лестницей, велев не высовываться, а сам пошёл разбираться со всеми один. Я сидела и думала: если у него не получится, то умру и даже не узнаю, как меня теперь зовут.

Я промолчал.

— Как я тебя понимаю, — сказал Гена. — Я неделю имени своего не помнил, и это меня спасло: все решили, что тиф, память отшибло, дело-то для этого обычное.

Я доел завтрак и посмотрел на Снежного.

— Захар, боюсь, что ты ехал зря. Я твоего Саньку нашёл, но жить ему осталось недолго.

Мужчина не отвёл взгляд, лишь коротко кивнул и положил на стол конверт.

— Догадываюсь.

Санька писал бабке раз в месяц: жив, здоров, работа интересная, кланяюсь всем. Четыре строки, два года одни и те же, и старуха отмечала по ним, что внук цел.

Последнее письмо пришло на четырёх листах.

Почерк мелкий, строки от края до края. Половину письма он вспоминал: как дед сажал его к перегонному кубу и заставлял записывать всё подряд, вплоть до погоды; как бабка резала пирог на девять частей и ему всегда доставалась середина. Потом просьба: тетрадь с его наработками и рецептами новых зелий отдать младшему брату, Николаю. «Он справится, он у нас головастый, разберётся».

Дальше он кланялся. Поимённо, на полтора листа: бабке, дядьям, повару, служанке. Такие списки пишут не затем, чтобы передать поклон.

Внизу — «Твой Александр».

В правом верхнем углу стояло число.

— Он числа не ставил ни разу в жизни, — сказал Захар. — Ни на одном письме, сколько их у бабки лежит. Тут поставил.

Слова «прощай» в четырёх листах не нашлось.

— Твой Санька жив, — сказал я, заметив, как Захар схватился за лом и сильно сжал его. — Я говорил с ним вчера. С настоящим, а не с тем, кого подселили сектанты.

Анна перестала резать хлеб, застыла.

— Он пошёл на это сам. Ему пообещали, что обряд открывает уровни: за два года возьмёшь то, на что роду нужно три поколения. Он проверил.

— Дурак, — бросил Захар.

— Теперь он это знает лучше нас с вами.

— Вызволить его можно?

— Саша просил его не спасать. Сказал: пять дней, ну неделя, потом чужой его доест и разговаривать станет не с кем. А спасать просил мальчишек, пока не поздно. У нас оставалось секунд двадцать, и он их потратил на то, что взял с меня обещание помочь студентам.

Гена перестал скрести сковороду.

— Я спрашиваю не о том, чего он просил, — сухо сказал Захар. — Я спрашиваю, можно ли. Мария рассказывала, что ты такое делал. Двоих вытаскивал.

— Троих.

Снежный ещё больше наклонился вперёд. А я продолжил:

— Но ни на одном не стояла печать секты. Она ведь не только рот затыкает, она держит чужого внутри, словно якорь, а если буду воздействовать ментально, татуировка убьёт его тело. Да ты и сам прекрасно это знаешь.

Захар кивнул.

— И чем больше щупалец на рисунке, тем магия эта сильнее.

— А у Александра сколько? — спросил Снежный.

— Кончик выходил на правое запястье из-под рукава. И по левой лопатке вверх шёл второй, я видел, когда он мылся у бочки. Значит, минимум два.

— Два — это уже старший. Такие сами метки ставят другим, — Морозов потёр переносицу.

Захар тяжело вздохнул, а Анна прикрыла рот рукой, чтобы не разреветься в голос.

— Меченого можно расспрашивать, если в это время лить в него силу, прямо в печать. Пока её будешь наполнять, тело не умрёт, но вот расход там колоссальный. Полный источник уйдёт меньше чем за минуту, — сказал Анатолий, прищурившись.

— Откуда знаешь?

— С твоим учителем Петром допрашивали одного как-то. Вот только это всё бесполезно. Чем выше ранг у сектанта, тем больше энергии будет пить этот рисунок, а на изгнание нужно время, и немалое.

— Да, но ведь это возможно? — задумался я. — Вот только работать надо не в одиночку. Пока один напитывает метку, второй будет заниматься изгнанием.

— Держать могу я, — сказала Мария. — А ты сможешь вытянуть этого паразита.

— Маша, Маша… нам попросту с тобой не хватит сил, нам… — я не договорил.

Мы с Марией одновременно повернулись в сторону Анны. Та отложила нож.

— Я согласна.

— Ты понимаешь, о чём мы говорим?

— Понимаю. Он мне троюродный брат. Игорь, ты же знаешь, сколько во мне маны.

Она завела руки за шею, сняла медальон и положила на ящик рядом.

Я кинул щуп.

В лицо дунуло как от трансформаторной будки. Я держал щуп две секунды и убрал. Столько силы в одном человеке — это было неимоверно.

— Повесь обратно, — сказал я, и Анна тут же надела медальон.

— А ведь может сработать.

Я оглядел присутствующих. Мария и Захар всё поняли сразу, у Анатолия от увиденного источника Анны открылся рот, Гена переводил взгляд от одного к другому и явно не понимал, что сейчас произошло.

— Но сначала нужно спасти мальчишек. Я обещал это Александру и сделаю, — сказал я. — Их шестеро, и в них пока никого нет. Сажать подселенцев будут в три ночи, метку наколют тут же, до рассвета. Успеем до трёх — вытаскивать некого и снимать нечего, вынесем живых. Опоздаем — метка у них суточная, а такая держит слабо, с ней и один маг жизни справится.

— А Александр? — спросил Захар.

— Александр после.

Захар взял прощальное письмо со стола, сложил по сгибам и убрал во внутренний карман.

— Какой план? — спросил он.

Они все смотрели на меня. Два старика, Мария, Анна, Захар с ломом у колена.