У японцев за спиной, в темноте выше по уклону, ударил залп — ровный, один, как доской по воде, и в гаоляне закричали. Крылов пришёл. Там заметались: одни стали бить назад, на Крылова, другие по-прежнему по нам. Теперь они не знали, где у них перед, где спина, а мы это знали.

— Вдоль насыпи не бить! — крикнул я Фомину. — Там Крылов! Только в гаолян!

— Только в гаолян! — повторил Фомин так, что, наверно, услышали и японцы.

На западном откосе один из китайцев вскочил и кинулся было вниз, к гаоляну, но Лю Шэн поймал его за рубаху, повалил и сел на него верхом. Так он и сидел, держал его за плечи и быстро, ласково говорил ему что-то в ухо, как ребёнку, которому снится дурное. Павел лежал рядом, вжавшись в щебень, и прижимал к себе полу пиджака.

— Ваше благородие, — Ерёмин выстрелил и засмеялся, — а «соскучился» — через «ч» или че…

Больше он ничего не сказал.

Я ждал конца вопроса, а конца не было, и рядом не стало слышно ни затвора, ни дыхания. Я протянул руку и нащупал его щёку, мокрую и горячую, а выше, у виска, — дыру с рваными краями.

Остановиться было нельзя. Левее, ближе к китайцам, на насыпь из темноты полезли тени — две, потом ещё одна, — пригнувшись, чёрные на чуть посеревшем небе. Шли они к тем, кто лежал за насыпью, и к Петрову на шпалах. Я выстрелил в первую, и в плече дёрнуло так, что второй выстрел ушёл неизвестно куда. Тень присела. Фомин со своими ударил туда же, тени скатились обратно, одна осталась лежать на откосе, а потом и её утащили вниз за ноги, рывками.

Залп Крылова ударил ещё раз, ближе, и стрельба из гаоляна стала уходить на восток, в глубину, огрызаясь. Потом стало тихо. Лю Шэн слез со своего работника и отряхнул ему рубаху на спине. Петров ударил по костылю в последний раз, сел на шпалу и сказал в темноту:

— Ближнее собрано.

Крылов вышел к насыпи снизу, из гаоляна, с двумя своими.

— Шли за ними от фонарей. Ушли на восток. Своих утащили. У меня все.

— У меня не все, — сказал я.

Крылов посмотрел туда, где лежал Ерёмин. Потом присел возле него на корточки, посидел, поднялся и встал рядом со мной, близко, плечом к плечу, и ничего не сказал.

На востоке начинало светать. Тот, кто с вечера смотрел на наш ремонт из гаоляна, знал, что путь мы чиним к утру и что утром по нему пойдём. И знал, куда пойдём: дорога на юг была одна.

— Крылов. К мосту. Пока не рассвело — посмотри и назад.

— Есть.

Он присел на минуту на кучу старых шпал под откосом, в стороне от пути, потом встал, кивнул двоим, и они ушли по насыпи на юг, вверх по уклону.

Я опустился на колени возле Ерёмина. Письмо было за пазухой, где он всегда его держал, и бумага хрустнула под пальцами так же, как хрустела, когда он хлопал себя по груди. Света уже хватало, чтобы разобрать крупные кривые буквы с нажимом: про корову, про сапоги, «пребываю в добром здравии» — через «е». Последняя строчка обрывалась у самого края:

«…а ещё, матушка, я по вас очень соску»

Второе место вторая партия с китайцами положила, пока над гаоляном разгоралась жёлтая полоса. Рельсы там с вечера лежали на шпалах, накладки при них, и Петров только ходил вдоль и показывал ключом, куда бить. Потом он прокатил дрезину через оба места туда и обратно, на каждом стыке останавливал её, приседал, щупал рельс ладонью. На ближнем он слез и прошёл весь стык пешком, надавливая сапогом на каждую шпалу.

— Годен, Михаил Викторович, — сказал он и повесил ключ на крюк. — На малом ходу пройдёт. На дальнем два костыля сидят слабо, их я дошью, пока Белов пар поднимает. Больше там ничего.

Переклички я не устраивал. Я прошёл вдоль насыпи и посмотрел людям в лица. Путейцы сидели на шпалах серые, с чёрными до локтей руками. Фомин шёл вдоль своей цепи, трогал каждого за сапог, а возле Ерёмина, укрытого шинелью, постоял и пошёл дальше. Китайцы сидели в ряд на западном откосе, Лю Шэн обходил их, касаясь каждого ладонью.

— Господин Лю говорит: все, — сказал Павел.

Письмо я сложил вчетверо и убрал в нагрудный карман, к конверту с распиской. В боковом кармане я нащупал сахар.

Белого потолка не будет. Я ждал его с первой ночи, держался за него, а Ерёмин умер на полуслове, и никакая больница ни его, ни меня не вернёт. Здесь умирали насовсем, и с этого утра всё вокруг было настоящим: насыпь, щебень в бурых пятнах, двадцать первое июня. Под тем пролётом, в кармане мокрой куртки, остался телефон, а в нём сообщение от Киры: дочь написала мне сама, первый раз за полгода, а я убрал телефон, чтобы ответить после смены. Ответа не будет. Вернуться туда я не мог.

Я встал. Голова после ночи болела тупо, как зуб под старой пломбой.

— Фёдор. Дошьёшь — неси своё слово Борису Ивановичу сам, без него он юг не откроет. Ерёмина — на дрезину.

Ерёмина положили на дрезину у самого края, где позавчера он сидел, свесив ноги, с письмом на колене. Дрезина пошла вниз сама, рычаг ходил вверх-вниз с тихим скрипом, и на нём блестела вмятина от пули. Над складом на Каменном стоял ровный густой дым.

Машина стояла за складом, у снарядных вагонов, под парами, а Белов ходил вокруг с маслёнкой, нагибался к каждой буксе и что-то ей говорил вполголоса. Увидел меня, увидел за мной двоих солдат, нёсших за углы тяжёлую шинель, — и так и застыл с маслёнкой над буксой.

— Ерёмин, — сказал я.

Белов поставил маслёнку на подножку, вытер ветошью и без того чистые руки.

— Путь годен, Савелий. Петров принял. Как Борис Иванович откроет юг, выходим.

— Она готова, — сказал Белов. — С полуночи греется. Песок сухой, вода есть, дров полный тендер. — Он посмотрел на юг, туда, где над гаоляном поднималась сопка, и больше ничего не сказал.

Крылов пришёл по шпалам с юга, когда солнце оторвалось от гаоляна. Шёл быстро, но не бегом, двое его отставали. Он остановился передо мной, перевёл дух и заговорил так же коротко, как всегда, только тише:

— Ваше благородие. Мост заминирован. Под пролётом заряды, провода от них тянутся на восточную сопку. — Он сглотнул. — А на сопке, у проводов, человек с треногой. Аппарат фотографический.

Мешок с песком шлёпнулся на платформу, из прорехи в углу потекла жёлтая струйка. Петров заткнул прореху пучком сухой травы и пригладил мешок ладонью.

— Лежи смирно, родной, не сыпь, — сказал он мешку. Путейцу, который этот мешок кинул, он не сказал ничего, только поглядел на него из-под бровей. Следующий мешок путеец опустил на борт бережно, как ребёнка в люльку.

Платформу Борис Иванович выделил нам на рассвете — отдельную, двухосную, со своим ручным тормозом, — и путейцы обкладывали её по бортам старыми шпалами, а поверх шпал клали мешки. Шпалы и песок я велел класть, едва Крылов договорил у паровоза. Было утро двадцать первого июня. К вечеру снаряды должны были стоять в Дашичао, а дорога туда шла одна — через Чёртов мост, под пролётом которого висели заряды, мимо восточной сопки, куда от зарядов тянулись провода. Что ещё ждёт нас на этой сопке, кроме проводов и фотографического аппарата, я не знал. Но если оттуда станут бить по голове поезда, пусть бьют в шпалы.

Когда путейцы клали второй ряд, ко мне подошёл Крылов с винтовкой за спиной, а его люди ждали у южной горловины.

— На сопку. К проводам.

— Перережешь — ракету. Ждём до восьми по часам Белова.

— До восьми. — Он поглядел на юг, будто мерил дорогу шагами. — Фотографа брать?

— Сможешь — бери живым. Не сможешь — провода важнее. После ракеты спускайтесь к пути за мостом, там подберём.

— Есть.

Ракету он сунул за пазуху, как Ерёмин носил письмо. Ушёл он не оглядываясь.

Лю Шэн пришёл за деньгами сам, Павел держался на шаг позади. Деньги поручения лежали у меня в полевой сумке, в отдельном конверте. Двойную плату за ночь я выдал, как обещал, — при Павле, при путейцах, при мешках. Павел поправил рукав и записал выдачу карандашом в книжечку. Лю Шэн убрал деньги за пазуху, не глядя на них, и заговорил долго и ласково, кланяясь то мне, то в сторону склада, где лежал под шинелью Ерёмин, то на юг, где за гаоляном была сопка.