Я пошёл через пути к южной горловине, к машине Белова, ждать Крылова. Часы показывали без двадцати семь.

В семь было тихо. Я стоял у будки, Белов сидел на своём месте у регулятора, Гусев подкладывал в топку по полену, и над трубой поднимался ровный дымок, которого с крыльца станционного дома за складом не было видно. Солнце село в гаолян, с юга тянуло теплом от нагретой за день насыпи. Тишина в семь ничего не доказывала, ни за Веру, ни против: Сакаи мог не захотеть, мог опоздать, мог выбрать другой час. Я смотрел на часы прежнего Ладыгина и так старательно ни о чём не думал, что Белов дважды спросил, налить ли мне чаю, и оба раза налил, не дождавшись ответа.

В восемь, минута в минуту по моим часам, на юге ударили выстрелы. Сначала вразнобой, сухо, потом залпом и опять вразнобой; звук шёл оттуда, где в версте с небольшим лежал первый разрыв, и в вечернем воздухе был такой отчётливый, будто стреляли за складом. Белов в будке перестал сопеть.

— Гусев, — сказал он. — Вы дверцу прикройте, пожалуйста.

Стрельба оборвалась так же разом, как началась. Восемь вечера стояло только в записке Данилова. Но по ящикам там били или по Крылову с двумя, отсюда было не разобрать, а на звук не сажают и не вешают. Крылов лежал там же, в гаоляне, в сотне шагов от ящиков, и если японцы нашли его, а не ящики, то бежать мне надо было совсем не к аппарату.

— Поедем? — спросил Белов.

Спросил он тихо и руку держал на регуляторе.

— Нет. Стоим.

Крылова сначала стало слышно, потом видно: он бежал по шпалам в сумерках и минут через десять после выстрелов остановился у будки, отдышался и поправил ремень винтовки.

— Ваше благородие. Разрешите доложить.

— Говори.

— Ровно восемь, по моим. Пятеро, с востока, из гаоляна. Были ещё, по вспышкам, — сколько, не скажу. Били по ящикам, недолго. Ящики разбиты. Ушли обратно на восток. Наши целы, лежат, смотрят.

Я побежал.

Через пути, мимо склада, мимо обугленного навеса, через рампу — к станционному дому, где на крыльце никого не было, а в окне аппаратной горела лампа. Вера сидела у аппарата прямая, с рукой на ключе, и обернулась, когда я влетел. Стул у второго стола был пуст и отодвинут, гвоздь у двери пуст. Дверь на заднее крыльцо, которую к ночи запирали на засов, стояла открытой, и в неё тянуло сыростью и дымом от кухни.

— Где Данилов?

— Ушёл ужинать. Без четверти восемь. — Вера смотрела на моё лицо. — Обещал принести и мне.

Она встала, протянула руку к полке над его столом, где после сдачи смены лежала кодовая книга, и провела ладонью по доске. На ладони осталась копоть. На полке, в копоти, осевшей после пожара, светлел чистый прямоугольник.

Чистый прямоугольник на полке над столом Данилова так никто и не вытер. Сутки он светлел в копоти, Вера Николаевна сидела к нему спиной, а Борис Иванович, проходя мимо, всякий раз косился на полку поверх очков, будто там лежала бумага, на которую он ещё не ответил. Данилов с ужина так и не вернулся. Был вечер шестого июля, десятый час. Из Дашичао к ночи ждали санитарный, и я хотел, чтобы он стал первым поездом, который Каменный примет по новому порядку: подвоха именно сегодня я не ждал, но порядок, ни разу не испытанный на живом поезде, так и остаётся пожеланием в книге.

Порядок Борис Иванович собственноручно записал в книгу распоряжений и теперь читал вслух, придерживая страницу здоровой рукой. Вторая лежала на перевязи.

— «Распоряжение о движении через Каменный, принятое по проводу, исполнять по получении отзыва от отправителя. Отзыв запрашивает Каменный отдельной депешей…» — Он поправил очки. — Однако знаки по книге остаются прежние, Михаил Викторович. Те самые, что ушли с Даниловым. Знак, который знает вор, годится только вору. По совести, я бы их отменил и донёс дороге, что Каменный по книге ничего не принимает, пока не пришлют новую.

— Новую пришлют, когда пришлют, а санитарные до тех пор будут стоять в поле. Знаки оставляем. Пусть тот, кто унёс книгу, думает, что она чего-то стоит. Он пришлёт распоряжение по всем знакам, правильное до запятой, и споткнётся на отзыве.

— Запрет проще, — сказал Борис Иванович. — Запрет — это одна строка.

— Запрет он обойдёт. Переспросить станцию, вызвать ещё раз, попросить повторить — так Данилов сам проверял по десять раз за смену. Нашу проверку он знает лучше меня. А отзыва не знает: его не было ни на одной ленте.

В той жизни у меня был начальник дистанции, который после пропажи одного ключа от стрелочного замка велел навесить новые замки на все стрелки дистанции и выдавать ключ дежурному под расписку, по одному на смену. Первой же ночью мой восстановительный поезд сорок минут простоял у собственной стрелки, пока искали дежурного, а дежурный спал с ключом на шее в будке на другом конце станции. Начальник потом получил благодарность за бдительность, а я — объяснительную за сорванный норматив.

— Знак говорит, что депеша наша, — медленно рассуждал Борис Иванович, глядя в книгу. — Отзыв говорит, что она в самом деле наша. А движение, которое разрешено, остаётся разрешённым, только на одну депешу позже. — Он обмакнул перо, расписался под записью, промокнул и положил книгу на угол стола, на её место. — Это я подписать могу.

Списки отзывов, по слову на каждые сутки, ушли утром не по проводу, с рук на руки: Корнееву, в Дашичао и в Хайчэн. Сегодня одно из этих слов должно было впервые вернуться по проводу.

— Ротмистр спросит, как Данилов получал ваши ленты, — сказал я. — Покажите, Вера Николаевна.

Вера поднялась, сняла с аппарата вечернюю ленту, смотала её колечком и положила в плоский ящик на углу, между своим столом и вторым от окна.

— Так было до вчерашнего вечера. Принятая лента лежит здесь, пока я пишу бланк. Чтобы её прочесть, ему не нужно было вставать. — Она взяла со стола лоток с бланками. — Бланки я клала сюда. Разносил он: Борису Ивановичу, вам, Белову. Вызывался сам, каждый раз. Я считала это любезностью. — Лоток вернулся на место. — При сдаче смены я отдавала ему ключ от шкафчика. Там копии за неделю.

Она вынула ленту, а сам ящик переставила на подоконник за своей спиной. Ключ на шнурке показала мне и убрала за ворот.

— Теперь так. Ленты до записи у меня, после записи у Бориса Ивановича. Второй стол пустой.

— Вера Николаевна, вчера…

— Вчера была вчерашняя смена, Михаил Викторович. — Она села к аппарату. — У вас вопрос по делу?

Вопроса по делу у меня не было, и она подождала ровно столько, чтобы я это понял.

— Тогда у меня, — сказала она. — Отзыв даёт только тот, кого спросили. Честная станция его не предлагает, она ждёт вопроса. Если депеша придёт с отзывом сама, без нашего запроса, значит, кто-то прочёл слово и торопится им похвастаться. Такую депешу я буду считать поддельной.

Борис Иванович вписал это в книгу второй строкой, под своей подписью, и снова положил книгу на угол.

В одиннадцатом часу застучал Дашичао: санитарный отправлен на Каменный, просят приёма. Вера записала, отстучала короткий вопрос и сняла руку с ключа. Ответ шёл долго, и всё это время Борис Иванович держал перо над бумагой, не макая. Потом аппарат отбил одно слово. Я протянул руку. Вера оторвала кусок ленты с этим словом и подала его Борису Ивановичу. Тот сверил слово со своим списком, сложил ленту вдвое и положил под чугунное пресс-папье, к депеше о приёме.

— Санитарный принимаем, — сказал он. — Первый.

Белов пришёл ближе к одиннадцати и оставил велосипед у перил крыльца. Ночную подачу он отработал и поставил машину наверху, на боковом пути у верхней стрелки, чтобы главный был свободен под санитарный.

— Мне бы глазами посмотреть, Борис Иванович, по какой бумаге я теперь езжу, — сказал он с порога.

Борис Иванович показал ему депешу и карандашную пометку в углу: букву и свою подпись. Белов долго разглядывал букву под лампой, будто проверял на ней заклёпки.