Он записал что-то на верхнем листе, не торопясь, ровными буквами. Корнеев посмотрел на полковника, на Зубова, на меня. Потом придвинул к себе чернильницу, взял чистый лист и стал писать без помарок, проговаривая каждое слово вслух:

— «Временную команду поручика Ладыгина впредь числить постоянной, в нынешнем составе, с приданными ей машиной и бригадой. Начальник команды — поручик Ладыгин». — Он подписал, присыпал песком из Роговой песочницы, стряхнул и протянул лист мне. — Испытание кончилось, поручик. Я сказал. Чина не ждите: чин не мой. И запомните: постоянная — это ещё не своя. Ни одного поезда без согласования с дорогой. Узнаю про самовольный — машину заберу первой.

«В нынешнем составе» он написал не задумываясь. Состав этот был меньше, чем в первый день на Каменном, и в бумаге об этом не было ни слова.

Полковник взял у меня лист, прочёл, шевеля губами, и отдал обратно.

— Ходатайство моё приложите, капитан. Спросят, кто велел, — я велел. — Он надел фуражку, и белая полоса на лбу спряталась под козырьком. У двери он подал мне руку, сухую и горячую. — Вагоны ваши буду ждать, поручик. Машинисту вашему кланяйтесь. Тому, что руку вытирал.

Дверь за ним закрылась.

— Полковник уедет к своим пушкам, — сказал Корнеев, — а отвечать за вас останусь я. Не заставляйте меня об этом жалеть.

Он вынул из планшета второй лист, исписанный заранее тем же почерком. Чернила на нём давно высохли.

— Теперь дело. — Корнеев прочёл, не повышая голоса: — «Поручику Ладыгину с командой. На Ляоянском направлении осмотреть назначенные стоянки и запас, представить порядок базы и прикрытия в согласованный срок».

— Срок, господин капитан?

— Согласуем. Не согласуем — назначу сам. Короче вашего.

— Вы мне велели отдыхать до обеда.

— Велел. — Корнеев подвинул ко мне лист и перо. — Читать можно и лёжа. Распишитесь в получении.

Я потянулся через стол за пером. В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в щель заглянул Павел. Часовой держал его за рукав, а Павел вежливо этого не замечал.

— Михаил Викторович. Купец приехал. Ждёт вас за крайним путём. Говорит — за долгом.

Зубов поднял светлые глаза от бумаг.

— Купец? — мягко переспросил он. — Какой купец, поручик?

— Мой, господин ротмистр.

— Ваш. — Зубов дописал что-то на верхнем листе. — Так и запишу.

— Подпись — до обеда, — сказал Корнеев. — Идите к своему купцу.

Оба листа я сложил и спрятал в сумку, к приказу от восемнадцатого июня.

Купец ждал за крайним путём, у самого поля. Щебень у шпалы, где ночью лежала фуражка Данилова, обозники уже затоптали. Купец сидел на оглобле чьей-то брошенной арбы, грузный, в той же шёлковой куртке, что и у себя под навесом, и вертел на большом пальце серебряное кольцо. Двое его людей держали поодаль коней. Обозники шли мимо и на него не смотрели: для них он был ещё один китаец при лошадях. Окно служебной комнаты Рогова выходило как раз на эту сторону, и за стеклом, если приглядеться, виднелась аккуратная борода ротмистра.

Говорил Купец медленно и мало, глядя не на меня, а на поле. Павел слушал, наклонив голову.

— Он напоминает. Ночью на Каменном вы обещали через меня: плату за помощь после выхода, сумму называет он, торг после выхода. И деревни, которые ему платят, не трогать — ни подвод, ни постоя, ни фуража. Он спрашивает, так ли было.

— Так. Обе части. Долг признаю.

Купец кивнул, будто иначе и быть не могло, и сказал ещё несколько слов.

— Он ударил, когда японцам было некуда смотреть, кроме вас. Как обещал.

— Видел. Вовремя ударил.

Павел перевёл. Купец впервые за весь разговор посмотрел на меня и ответил коротко.

— Он говорит: вовремя — это дороже. Он посчитал.

Потом он назвал цену. Павел перевёл её одной строкой, ничего не убавив, и переспросил у Купца, не ослышался ли. Не ослышался. Цена мне не понравилась, как Купец и обещал ночью: слово своё он держал во всём, даже в этом.

— Обещан был торг, — сказал я.

— Он говорит: торг был, — перевёл Павел. — Ночью вы дали бы вдвое, и он это знал. Он назвал утреннюю цену.

Возразить на это было нечего. В той жизни так со мной разговаривала бухгалтерия, когда я приносил ей счёт за сверхурочные бригады: всё уже посчитано, и посчитано в твою пользу, распишись и не мешай работать.

— Таких денег у меня нет.

— Когда? — спросил Купец через Павла.

— Когда возьму.

Купец повернул кольцо на пальце раз, другой. Под навесом у себя на эти самые слова он ответил мне, что слово без серебра — ветер. Сейчас он ответил коротко и снова отвернулся к полю.

— Он ждёт, — сказал Павел. — В прошлый раз вы сказали так же. И взяли.

— Деревни — как сказано. Мои у них ничего не возьмут. За армию не отвечаю.

Купец поднялся с оглобли, и один из его людей тотчас подвёл коня. В седло Купец не сел. Он стоял, положив руку на луку, и говорил Павлу дольше, чем за весь разговор, а Павел слушал, опустив глаза, и помолчал, прежде чем перевести, как молчал всегда перед грубостью.

— Он говорит: фотограф сидит у русских под замком. Его друзья — нет. У фотографа по всей дороге остались друзья. Одного вы застрелили ночью. Он был не последний.

— Японцы?

— Он говорит: японцы у фотографа — солдаты, а не друзья. Друзья — русские и китайцы.

— Кто именно?

— Он говорит: он торгует тем, что знает. Это он знает. Остального — нет.

— Зачем он мне это говорит?

Павел перевёл. Купец сел в седло тяжело, в два приёма, разобрал поводья и только тогда ответил.

— Он говорит это не вам, — сказал Павел. — Он говорит это своим деньгам.

Купец тронул коня и поехал шагом через поле, к тополям, не оглянувшись, а двое его людей пристроились следом. Через месяц под Ляояном будет большое сражение, и армия, которая сейчас тянулась мимо меня на север обозами, снова пойдёт на север, только уже от Ляояна. Это я знал наверное, как расписание поезда, который давно прошёл: в той жизни это было в любом учебнике, и Кира, спроси я её, сквозь зубы сказала бы, что это скучно.

Базу на Ляоянском направлении мне велели устроить там, откуда через месяц всё придётся вывозить. Значит, и устраивать её надо было с того, как вывозить: где второй выход, где запасной путь, кто уходит последним. А в вагоне конвоя под замком сидел человек, который знал про меня одно — что я не прежний Ладыгин, с которым он три года играл по воскресеньям. Он обещал молчать — пока. Его друзья по всей дороге мне ничего не обещали.

Белов шёл ко мне по шпалам крайнего пути, придерживая здоровой рукой локоть обожжённой. Велосипеда при нём не было: Гусев, видно, ещё не вернулся. Повязка у Белова была уже не такая белая, как утром. Он остановился рядом и посмотрел через поле на всадников у тополей.

— Это кто поехал?

— Купец.

— Которому мы должны?

— Которому я должен.

Белов перевёл глаза с меня на тополя за полем и спорить не стал.

— Михаил Викторович. Говорят, бумагу вам дали. Мне знать надо, ей что готовить: воды сколько, дров сколько и в какую сторону. На север, говорят, на каждой колонке по три состава, и все хотят напиться раньше нас.

Я достал из сумки лист Корнеева, положил его на сумку, сумку на колено и расписался карандашом в получении: «Поручик Ладыгин». На фамилии рука не споткнулась. Белов смотрел на лист сверху и пытался прочесть его вверх ногами.

— На Ляоян, Савелий, — сказал я. — Готовь её.