— Господин Сакаи снимает вас на мосту, напоминает про долг и торопит. Вы соглашаетесь, отдаёте график и через день рассказываете барышне, что он ложный, а японцы оставляют у изгиба своего офицера. В ночь на первое приезжаю я с письмами, которые мне принесли. — Он поднял на меня глаза. — Кто принёс, вы спрашивали. Я помню.

В дверь постучал Крылов. У порога он вытянулся и обратился к Корнееву, как положено:

— Ваше высокоблагородие. Разрешите доложить.

— Докладывай.

Докладывал Крылов Корнееву, а смотрел на меня.

— Ночью у восточных ворот конные. Трое. Купцовы. К складу подъехали шагов на сто. Мы встали — уехали. — Он помолчал. — Что Петров из углей достал, сложено у рампы, двое при нём, ночью тоже. Утром от Купца человек был. По-русски говорит. Велел сказать: японец Купцу опять платит. Серебра я не видел.

— Кому ты докладываешь, Крылов? — спросил Корнеев.

— Вам, ваше высокоблагородие.

И продолжал смотреть на меня. Зубов перевёл взгляд с Крылова на меня и записал что-то длинное, кажется, самое длинное за три дня, а когда Крылов вышел, долго сидел молча.

Потом он связал пачку длинных писем бечёвкой и положил на неё ладонь.

— Вот что получается, поручик. Это ни с чем не сходится, кроме вашей подписи, и останется у меня. — Он кивнул на разложенные по числам листки. — А это пока сходится. Я проверю ещё раз, и не один. Снимки тоже оставлю у себя: господин Сакаи хорошо снимает. Японец сжёг вам двор, пока вы стояли у изгиба. Купцу снова платят. Если господин Сакаи захочет до вас добраться, он придёт туда, где вы есть, а не туда, где вас нет. Вы мне нужны как наживка. Вернётесь на участок под моим надзором.

— Наживке нужен крючок, господин ротмистр. Наган мой у вашего конвойного.

— Вернут у двери. — Зубов, кажется, ждал этого. — Безоружная наживка никого не приманит. Планшет тоже заберите: японского я не читаю, а вы, говорите, тоже. Найдёте, кто прочтёт, — я буду вторым, кто узнает.

— А надзор — это как?

— Это моя забота, поручик. Ваша — чтобы было за чем надзирать.

Корнеев снял фуражку, смахнул с козырька пыль, которой там уже не было, и надел снова.

— Склад сгорел, переводчик сбежал, а сами вы три дня под замком, — сказал он. — Другого бы я снял. — Он помолчал. — Работайте, поручик Ладыгин.

Наган мне отдал у двери тот же круглолицый конвойный, рукоятью вперёд, и вздохнул, будто сдал пост. Праздновать во дворе было нечего, и никто не праздновал. Дверь моего вагона стояла открытая, на пустую лавку падало солнце. У северной стенки торчал обугленный навес, из-за угла которого стреляли в Ильина, а за восточными воротами, на краю гаоляна, сидел на лошади конный и смотрел на двор. Крылов, проходя мимо, сказал, что этот стоит с утра и что он Купцов.

Борис Иванович сидел на ступеньках станционного крыльца с рукой на белой перевязи. Увидев меня, он неловко поправил очки левой рукой и подал мне сложенный лист, который до того держал на колене под ладонью.

— Петров составил, что уцелело, — сказал он. — Лежало у меня с первого числа. Вам было нельзя, а другому я не отдал: бумага ваша.

Домкраты были целы. Остальное Петров выписал столбиком, а внизу поставил то же слово, что сказал мне в ту ночь: «половина». Корнеев с Зубовым уехали после полудня на своём паровозе, а я до вечера обходил посты. Кто здесь теперь смотрит за мной для ротмистра, я не знал, и смотреть мог кто угодно.

Солнце уже легло на гаолян, когда от восточных ворот крикнул часовой:

— Ваше благородие! Человек с дороги! Один! Еле идёт!

Человек стоял, держась за воротный столб. Пиджак на нём был городской, разорванный на плече, и запахивал он его тем самым движением, каким запахивал всегда.

Первым до него добежал Лю Шэн: он стоял над своими людьми у склада и сорвался с места, пока я ещё вглядывался. Он подхватил Павла под мышки и заговорил быстро и сердито, а Павел повис на нём, как пустой мешок на крюке. Я подоспел вторым. Лицо у Павла было разбито: бровь рассечена, скула вздулась и закрыла глаз, в углу рта запеклась кровь, а длинные пальцы, которыми он держался за Лю, мелко дрожали.

— Овчинникова! Бегом!

Мы с Лю усадили Павла на шпалы, сложенные у ворот, и я держал его за плечо, чтобы не повалился, пока бегали за фельдшером. Спрашивать я ничего не стал. В кладовой я его уже раз спросил, и стоял он тогда передо мной целый.

Овчинников пришёл с ведром воды и жестяной кружкой, присел перед Павлом на корточки и поставил ведро у своей ноги.

— Кружку вот сюда, на край, чтобы я дотянулся, — сказал он, не оборачиваясь, и кто-то сзади взял у него кружку.

Это была Вера Николаевна. Она шла от станционного дома с бланком в руке, а теперь, ни слова не сказав, зачерпнула кружкой из ведра и поставила её на край шпалы, под правую руку Овчинникову. Овчинников ощупал Павлу голову, бок, рёбра. Павел зашипел сквозь зубы.

— Били не один день, — сказал Овчинников тем же голосом, каким говорил бы о погоде. — Рёбра, похоже, целы, только помяты. Глаз откроется. Пить ему понемногу, говорить — сколько сам захочет.

Он поднёс кружку, и Павел пил, придерживая её пальцами. Лю Шэн стоял над ним и смотрел на меня, а я помнил, что он сказал мне у двери кладовой, и помнил, что я ему ответил.

— Павел, — сказал я. — Я тебя запер зря. Я ошибся.

Павел поднял на меня открытый глаз, посмотрел, потом повернулся к Лю Шэну и перевёл — коротко, тем же сухим голосом, каким переводил бы чужую речь о чужом человеке. Лю Шэн ответил одним словом и не поклонился.

— Господин Лю говорит: слышал, — сказал Павел.

Вера Николаевна протянула мне бланк.

— От капитана Корнеева. «Поручику Ладыгину пятого утром быть в штабе. Корнеев». — Она подождала. — Ответ нужен?

— Нужен: «Буду».

Она кивнула и пошла к дому, не оглянувшись. Павел отвёл руку Овчинникова с кружкой.

— Потом, Михаил Викторович, — сказал он. — Сначала я должен сказать. Я шёл сказать.

— Говори.

— В ту ночь меня взяли из кладовой люди Сакаи. Двое. — Павел облизнул разбитую губу. — Дверь они не ломали. Замок им открыли снаружи, ключом. Человек отсюда, с Каменного.

— Кто?

— Лица не видел: фонарь он держал низко, у замка, а козырёк закрывал ему глаза. Видел фуражку. Фуражку телеграфиста. — Павел помолчал. — Это единственное, что я видел наверняка. Остального говорить не буду: это были бы догадки.

Ключ от кладовой я отдал часовому на бечёвке и велел передавать из рук в руки, а замок проверять при каждой смене.

— И ещё, — сказал Павел. Он поправил разорванный рукав, как поправлял его всегда, перед тем как переводить. — Люди Сакаи говорили при мне по-китайски. Меня в расчёт не брали. Я перевожу точно, Михаил Викторович. Сказано было так: «Когда русские побегут, Каменный станет пробкой».

Каменного на штабной карте не было. Линия шла по ней от Дашичао на северо-восток, к Хайчэну, тонкая и прямая, будто её вели по линейке, а где-то посередине кто-то поставил карандашом точку и подписать забыл. В эту точку я и показывал уже минут десять, утром пятого июля, а трое штабных за длинным столом смотрели на мой палец так, будто точку я принёс с собой и сам поставил. Капитан Корнеев сидел с краю стола. Ротмистр Зубов устроился поодаль, у окна, за отдельным столиком, и раскладывал там какие-то бумаги сухими аккуратными руками, не поднимая головы.

— Запас надо поставить на колёса сейчас, — сказал я. — Всё годное, что уцелело на Каменном после пожара, погрузить и не разгружать. Людей расписать заранее: кто грузит, кто едет первым, кто уходит последним. Раненых и гражданских — с первым выходом на север. Всё это делается тихо, без единого лишнего поезда на линии.

Старший из штабных, седой, с бородкой клином, слушал меня, сложив пальцы домиком, и на слове «север» развёл их.

— На север, — повторил он. — То есть назад. Вы предлагаете готовиться к отходу от Дашичао, поручик.

— Я предлагаю, чтобы на Каменном было на чём уехать, если понадобится. Сейчас не на чем.