Петров ждать моего слова не стал. Первым из двери выскочил широколобый путеец с ящиком костылей на плече, пригнувшись, и побежал к платформе, за ним двое с домкратом на ломе. Я встал у косяка и слушал ворота. Били оттуда двое, перезаряжали не вместе, и между их выстрелами получалась пауза, в которую человек с ношей успевал пробежать половину пути.

— Стой! — Двое у двери замерли. Пуля ушла в щель. — Пошёл!

Они побежали. Фоминские за штабелем часто били по воротам, на вспышки, и вспышек у ворот стало меньше.

— Двое к навесу, — тихо сказал сверху Крылов. — С бидоном. Левее ворот.

— Осипов, навес! — заорал Фомин. — Голов не поднимать! Огонь!

У навеса кто-то вскрикнул и упал, но бидон уже плеснули, и обгорелые столбы навеса занялись по второму разу. Стало светло, как на вокзале. Склад горел теперь с двух сторон, над голыми стенами поднялся дым, внутри затрещали обгорелые балки. Люди Петрова выбегали из двери с чем придётся: с ключами в охапке, с ломом в каждой руке. Широколобый путеец бежал от платформы назад, за вторым ящиком, и на бегу припадал на левую ногу.

— Один вдоль тупика, — сказал Крылов. — Ползёт. К хвосту базы.

Я побежал вдоль вагонов к хвосту, прижимаясь к бортам. У колеса кухонного вагона, на шпалах, лежал человек и тянулся к буксе, а у него в руке дымилась тряпка. Я выстрелил трижды, и он перестал тянуться, а тряпка дотлевала на шпале, пока я её не затоптал.

У двери склада Петров держал за плечо широколобого. Тот поставил на землю второй ящик костылей и, видно, не собирался его отдавать.

— Ларин! Сапог!

— Зацепило малость, мастер. Донесу.

Сапог у Ларина до самого голенища был тёмный и блестел. Петров отобрал у него ящик, сунул ближнему путейцу, а Ларина толкнул к платформе, к солдатам Фомина. Внутри склада рухнула обгорелая балка, из двери пыхнуло жаром, и Петров отскочил. Он оглянулся на своих: все были у вагонов. Тогда он сорвал шапку и широко замахал ею над головой, на весь огонь.

— Сучков, — сказал в будке Белов, и я услышал его даже сквозь треск. — Трогайте помалу. Гусев, а вы песок держите.

Машина дёрнулась. Колёса провернулись на месте со свистом, Гусев дал песку, и её дёрнуло снова, буферы по всей базе лязгнули один за другим, от защитной платформы до кухни. База тяжело поползла мимо горящего склада, вздрагивая на каждом стыке. От ворот перенесли огонь на вагоны, пули застучали по тендеру, по борту платформы, у одного солдата Фомина рядом со мной щепой от борта распороло щёку. Из кухонного вагона лаял Жук, а Марья Тимофеевна ругала его громче, чем японцев. Фоминские за шпалами били по воротам без передышки, пока хвост базы не прошёл стрелку, у которой стоял стрелочник Бориса Ивановича с фонарём, прикрытым полой.

Стрельба у ворот стала реже, потом смолкла.

— Уходят, — сказал Крылов со штабеля. — Канавой. Двоих оставили.

Склад горел целиком. От бочки у мастерской уже бежали с вёдрами двое путейцев и солдат.

— Бросить вёдра! — крикнул я. — Пусть горит! Все от стены!

Они остановились. Через минуту восточная стена склада осела внутрь, и из той двери, где только что стоял Петров, выбросило сноп искр до самого навеса.

Ларина отнесли в станционную перевязочную, и я пошёл следом. Овчинников разрезал ему сапог, промыл, посмотрел и перевязал, а солдата со щекой зашил, не дав ему сесть, и отправил обратно к Фомину. Потом снял с полки бутылку Сакаи, сбил сургуч о край стола и налил Ларину полстакана.

— Пей. Ногу я тебе тут перевяжу, а лечить её будут на севере. Утром первым попутным поедешь.

— Мне бы к мастеру, — сказал Ларин. — Там болты не все вынесли.

— Пей, — сказал Овчинников.

База стояла на главном против рампы. За путями догорал склад, и по небу над двором ходил красный отсвет, а с юга, из-за гаоляна, всё так же катился гул, только теперь мигало реже. Я шёл вдоль вагонов и трогал рукой борта, сам не зная зачем. Петров сидел на краю платформы с ящиками, курил и смотрел на свой путевой ключ, висевший на крюке у двери крытого.

— Болтов ящик там остался, — сказал он. — И ломы, что у ворот стояли. Остальное здесь. — Он затянулся. — Ларин мой как?

— Утром на север.

— Он бы сам не сказал. Он никогда не скажет.

Солдат караула привёл от северного конца разъезда двоих. Павла я узнал по пиджаку, наброшенному на плечи, а второго по сапогам с чужой ноги. Посыльный Купца постоял, глядя на зарево над двором, потом на базу, потом на меня, и заговорил, не торопясь, ровным голосом. Павел дослушал, о чём-то переспросил его, и тот ответил коротко.

— Хозяин велел передать до полуночи, слово в слово, — сказал Павел. — Он говорит «послезавтра». Я спросил, от какого дня. От сегодняшнего, говорит. Потому и до полуночи.

Я посмотрел на часы прежнего Ладыгина. Стрелки подходили к полуночи, день ещё не кончился, и послезавтра выходило двенадцатым. В толстой книжке из командировочных вагонов это было утро, когда войска уходили от Дашичао на Хайчэн, через Каменный и мимо него. Штаб такого утра пока не признавал и за разговоры о нём вписал мне выговор.

— Переводи, — сказал я.

Павел поправил рукав и перевёл, ничего не смягчая:

— «Японец заплатил мне за послезавтра. Много. Ты знаешь, что будет послезавтра?»

Ящик с болтами Петров выкопал из золы к восьми утра. От ящика остались железные углы да скобы, а болты лежали грудой, чёрные, спёкшиеся по два и по три. Петров выбирал их по одному, обстукивал о сапог и наживлял на каждый гайку. Если гайка шла, болт летел в ведро. Если застревала, Петров откладывал болт на кирпич отдельно и говорил ему что-нибудь утешительное.

— Ничего, погорелец, — сказал он болту, на котором гайка встала на полпути. — В стык тебя теперь не поставишь, а в хозяйстве и ты сгодишься. — И сразу рабочему, который держал ведро: — Ниже держи. Руки отвалятся — новых не выдадут.

Ларина увезли на рассвете первым попутным на север. Он стоял в дверях теплушки на одной ноге, вцепившись в косяк, и, пока поезд трогался, кричал мастеру про болты, а Петров махал ему, чтобы лез внутрь. Было одиннадцатое июля, и до утра, за которое японец заплатил Купцу много, оставались сутки. Посыльного я отпустил ночью без ответа. Что именно купил японец, тот так и не сказал, сколько Павел ни спрашивал: хозяин велел спросить, а рассказывать не велел. Деньги Купец брал у всех, кто платил: моё серебро он взял ещё у фанзы под сопками, японское — теперь. Мне же нужен был ответ штаба, и на этот раз — разрешение.

Корнеев приехал в девятом часу, ротмистр Зубов с ним. Корнеев обошёл пепелище, постоял над двумя японцами, которых наши ночью сволокли к стене мастерской и прикрыли рогожей, и ушёл в станционный дом. Зубов задержался. Он присел над рогожей на корточки, откинул угол и долго разбирал карманы убитых сухими аккуратными пальцами, раскладывая найденное рядком на чистом платке.

В аппаратной Корнеев читал мою телеграмму у окна, держа лист на вытянутой руке. Писал я её ночью, пока догорал склад, и писал так, чтобы её можно было проверить с карандашом: сколько раненых прошло через Каменный за сутки и сколько их осталось у рампы, что сгорело, сколько на участке машин. В конце стояло: «Прошу разрешения готовить участок к отходу: вывоз раненых, гражданских и запаса на север. Прошу подать крытые вагоны». Корнеев достал карандаш и вычеркнул два слова.

— «К отходу», — сказал он. — Этого в штабе не пишут, поручик Ладыгин. Это там подписывают. Один человек, и не вы.

В управлении дороги у нас тоже никогда не бывало крушений. Бывали «сходы подвижного состава с тяжёлыми последствиями», и чем тяжелее выходили последствия, тем длиннее делалось название, а слово «крушение» вслух говорил один прокурор. Я взял у Корнеева лист, вписал вычеркнутое над строкой и подал Вере.

— Подпишете, господин капитан?

— Моей тут не будет. — Корнеев сел на стул у стены. — Передавайте.