На курсах для восстановительных поездов нас каждый год гоняли по этому на манекене в оранжевой куртке. Инструктор щёлкал секундомером и не отпускал, пока у манекена под ремнём не торчала бумажка со временем, а самых забывчивых заставлял писать время маркером прямо на лбу. Манекен у нас ни разу не умер, и двадцать лет я считал эти курсы потерянным днём.

Овчинников присел рядом, посмотрел на ремень, на брусок и вытащил бумажку двумя пальцами.

— Без двадцати двенадцать, — прочёл он и сунул её обратно. — Первый раз мне привозят раненого с часами. Обычно привозят с вопросом, живой он или нет. — Он тронул брусок, проверил, не сползла ли закрутка, и кивнул. — Закрутили правильно. Жгут у меня в перевязочной, резиновый, там и сменим.

Он перехватил брусок, подкрутил на пол-оборота, где из-под повязки ещё сочилось, и сам примотал его бинтом, туже и ровнее, чем я. Потом достал из кармана химический карандаш, послюнил и вывел солдату на лбу, над бровями, те же час и минуты.

— Бумажка потеряется, — сказал он. — Лоб не потеряется. В перевязочную его, первым. — Он поднялся и вытер руки о полотенце, заткнутое за пояс.

Обозные понесли солдата к станционному дому. Осипов стоял рядом, придерживая штаны обеими руками, и краснел до ушей. От станционного дома, обходя носилки, бежал солдат караула.

— Ваше благородие! Вера Николаевна к аппарату. Велели сказать: приказ по попутному и по машине. Без вас не отвечать.

Хлеб я сунул Осипову и пошёл к дому.

В аппаратной было душно, окно стояло открытым на площадку, и пушки было слышно здесь лучше, чем у путей. Вера сидела у аппарата в той же блузке, что и ночью, только рукава теперь закатала до локтя, а лента лежала у неё на столе длинной петлёй через всю столешницу. Борис Иванович стоял над ней с бланком в здоровой руке.

— Принято в одиннадцать пятьдесят, от Дашичао, — сказала Вера, не поднимая головы. — Знаки книги верные, все до одного.

Борис Иванович подал мне бланк. «Каменному. Попутный на север задержать до особого распоряжения. Машину Каменного с рабочими платформами немедленно выслать в Дашичао под вывоз раненых, платформы освободить от груза на месте. Об исполнении донести. 10 июля». Ниже стояла подпись по форме и знак книги.

Распоряжение читалось как распоряжение: коротко, сухо, без лишнего слова. Раненые под Дашичао были настоящие, я сам с утра грузил таких же, а машина на участке была одна. Отказать — значит, встать на полдня с попутным и машиной, а если бумага настоящая, оставить без машины раненых под Дашичао. Исполнить — значит, выложить запас на землю у склада и отправить Белова под пушки.

— Попутный я придержал, — сказал Борис Иванович. — До выяснения. Машинист его уже дважды приходил спрашивать. — Он посмотрел на угол стола, где лежала книга распоряжений, хотя запись помнил и так: сам её писал. — Распоряжение о движении через Каменный, принятое по проводу, исполнять по получении отзыва. Отзыв запрашивает Каменный. Вера Николаевна, запросите.

— Запросила, — сказала Вера. — Ждём.

Бланк Борис Иванович положил на стол под чугунное пресс-папье, где у него лежало всё, на что ещё не ответили. В дверях встал Белов. Без фуражки, с перевязанной рукой у груди, он дышал так, будто шёл сюда не через пути, а в гору.

— Солдат ваш, пока за вами бежал, крикнул Гусеву, что нас на юг. — Он оглядел ленту, Бориса Ивановича и меня. — Пары у неё с утра, Михаил Викторович, она готова. А ехать поеду по бумаге с буквой. Без буквы она у меня колесом не шевельнёт, хоть вы мне эту ленту на шею намотайте. А платформы если разгружать, так Петрову на это до вечера, а нагрузить обратно он к утру не поспеет. Он без того третий день ругается, что гружёная стоит без дела, а теперь, выходит, разгружать…

— Стой здесь, Савелий. Бумаги пока нет.

— Я и стою.

Он привалился плечом к косяку. Аппарат застучал. Вера писала, рука у неё шла ровно, быстрее обычного.

— Дашичао: «Распоряжение подтверждаем. Исполнять немедленно». — Она дописала строку. — И знак книги на подтверждение.

— Это ответ? — спросил Борис Иванович.

— Это знак книги. Я просила отзыв.

Она простучала короткую депешу снова: Каменный повторно просит отзыв на десятое. Ответ пришёл не сразу. Я стоял у окна и смотрел на попутный, который ждал на приёмном с открытыми дверями.

— Дашичао: «Задержка раненых на ответственности начальника Каменного. Исполнять». — Вера подняла голову. — Знак книги. Отзыва нет.

Она оторвала ленту, положила её рядом с первой и взяла бланк из-под пресс-папье и написала поперёк крупно, своим ровным почерком: «Отзыв на два запроса не дан. К исполнению не принято». Поставила время, расписалась, вернула бланк на место, а обе ленты смотала и убрала в ящик на подоконнике за своей спиной.

— Распоряжения нет, — сказала она. — Есть бумага.

— Борис Иванович, — сказал я. — Попутный отпускайте по разрешению Хайчэна. Машина стоит. Платформы никто не трогает.

Борис Иванович кивнул, взял перо и пошёл к книге.

Белов отлепился от косяка.

— Значит, стоим. — Он помолчал. — Это хорошо, что у нас буква. А то я уже думал, как ей объяснять.

Он ушёл. Я перечёл бланк ещё раз, ту строку, где про платформы. Машину под раненых можно было требовать и без этой строки. Кому-то очень хотелось, чтобы к ночи наш запас лежал на земле у склада, а машина стояла под Дашичао.

Попутный ушёл в половине первого, и полковник уехал с ним. До вечера через Каменный прошли на север ещё два поезда с ранеными и один на юг со снарядами, и каждый Борис Иванович принял по отзыву, а Вера ни разу не встала от аппарата. Белова я перевёл с нисходящего пути в рабочий тупик за складом, в голову базы, и Петров сцепил машину с вагонами. Домкраты, ящики с костылями, ключи и ломы, всё, чем работали днём, Петров по-прежнему держал в складе у западной двери, чтобы не лазить за каждой мелочью на платформу.

— Ночью ударят по складу, — сказал я обоим у будки. — Меня не ждать. Фёдор, твои выносят из склада, что у двери, и к вагонам. Последний вышел — машешь шапкой. Савелий, увидел шапку — тянешь всю базу: из тупика за стрелку, на главный и к дому, к рампе. Главный по тревоге твой, Борис Иванович записал.

— Шапку ночью не видать, — сказал Петров.

— Склад будет гореть. Увидишь.

Петров посмотрел на склад, потом на свою шапку и надел её обратно.

— Гружёная она тяжёлая, Михаил Викторович, — сказал Белов. — Да кухня в хвосте, да броненосец этот впереди. Её с места под огнём разом не взять: колёса провернёт, и будет она у вас стоять и буксовать, как корова на льду, а по ней будут стрелять, пока Гусев песку не насыплет. Гусев! — крикнул он в будку. — Песок сухой?

— Сухой, — ответили из будки.

— Вот. Сухой.

Крылов пришёл в сумерках, когда над гаоляном было ещё светло, а во дворе уже нет.

— С востока. Канавой у дороги. Десяток, не больше. Несут бидоны.

— Куда идут?

— К воротам двора. — Он помолчал. — Значит, к складу.

Склад стоял между воротами двора и нашим тупиком, длинный, бревенчатый, без крыши с тридцатого июня, и от его западной двери до платформы с ящиками было шагов тридцать голой земли. С севера к складу примыкал навес, обгоревший ещё в ночь на двадцать четвёртое июня, и между ними оставалась щель, в которую от ворот этот кусок земли был виден как на ладони. Фомин развёл своих за минуту: большую часть за штабель старых шпал у северного угла, откуда щель и ворота брались под огонь, остальных к тупику, к вагонам. Марья Тимофеевна заперлась с Жуком в кухонном вагоне. Петров с людьми встал у двери склада, внутри, в темноте.

— Обойду их канавой, — сказал Крылов. — С тыла.

— Нет. Ложись на шпалы, смотри и говори мне, кто где.

— Есть.

Он лёг на штабель, выше фоминских. Стемнело совсем. Минут через двадцать у восточной стены склада плеснуло, по доскам снизу вверх побежал огонь, сначала синеватый, жидкий, потом жёлтый, и сразу от ворот ударили винтовки. Пули пошли в щель, защёлкали по рельсам тупика, одна с визгом ушла от колеса платформы.