Гриневич писал рапорт тут же, при фонаре, положив планшет на мешок с песком. Когда я проходил мимо, он поднял голову.

— Для точности, поручик. Эшелон вы двинули без условленного сигнала?

— Двинул.

— На мосту оставили эшелон на ходу?

— Оставил.

— И на моё замечание у хвоста ответили, что эшелона не покидали, а находились под ним. — Он обмакнул перо. — Я записал дословно.

— Запишите ещё, что под ним был японец.

— Японца, поручик, кроме вас, никто не видел. — Гриневич говорил всё любезнее. — Я не могу внести в рапорт то, чего не наблюдал начальник эшелона. Бинокль я опишу.

Довод у него, как всегда, был хороший. Бинокль висел у меня на груди, на обрывке ремня, связанном узлом. Так я его и оставил.

Крылов сидел на краю нашей платформы и вытряхивал из сапога камешки. Со своими он спустился к пути за мостом, как уговорились, пока Белов стоял, и людей привёл всех.

— Антон. На западной сопке кто был?

— Не видел. — Он постучал сапогом о борт, вытряхивая последний камешек. — Мы на восточной. У проводов двое, один ушёл. Треноги там уже не было. Ушла до нас.

Обратно шли ночью, налегке: машина, броненосец и пустой крытый вагон, который нам выдали в Дашичао под людей. Жуков и Власов ехали в вагоне на соломе, перевязанные батарейным фельдшером. Седой Власов всё порывался доложить Фомину, что тормоз на последней платформе сдал в Дашичао исправным, а Фомин всякий раз отвечал ему «Знаю». Через Чёртов мост Крылов прошёл впереди с фонарём, Белов повёл машину следом шагом. Под пролётом в темноте было тихо. Потом Белов пустил меня в будку и налил из своего чайника. Письмо в нагрудном кармане уцелело, а в боковом нашёлся сахар Ерёмина: после откоса и ниши от куска осталась одна труха. Я высыпал её в кружку. Белов поглядел на это и долил мне кипятку до края.

Утром двадцать второго Жукова и Власова фельдшер готовил к попутному на север, а я сидел на ступеньке своей теплушки и смотрел на юг в японский бинокль. Стекло у него было хорошее: сопка через него подходила так близко, что видны были кусты на осыпи и плешь на макушке. Голова болела тупо и ровно, левую руку я держал на колене: поднимать её было больно.

Мальчишка вынырнул из-под вагона на соседнем пути — китаец лет десяти, босой, в рубахе до колен. Он остановился передо мной, поклонился и протянул конверт обеими руками.

— Фотограф, — сказал он по-русски одно слово и, не дожидаясь ответа, нырнул обратно под вагон.

В конверте был снимок на твёрдом картоне. Чёртов мост на нём сняли сбоку, с запада, через ложбину: тёмные устои, пролёт, наша платформа передним краем уже на мосту, за ней машина, дым из воронки, снарядные. На боковой ступеньке платформы, держась одной рукой за шпалу, стоял офицер в белом кителе и смотрел вниз, под мост. Лица было не разобрать, но разбирать мне было и не нужно.

Вчера на западной сопке блеснул не прицел. Объектив выбрал ту же минуту, какую выбрал бы стрелок, и взял меня целиком, вместе с эшелоном и мостом.

Я перевернул снимок. Внизу стоял знакомый лиловый штамп ателье, а над ним тем же аккуратным почерком по прописям было выведено карандашом:

«Поздравляю с первой партией. Ваш ход, Михаил Викторович. Срок по долгу прежний. С.»

Фуражка моя осталась на откосе у Чёртова моста, и капитана Корнеева я встречал с непокрытой головой. Офицер без фуражки здесь был вроде паровоза без номера на будке: ехать он может, но всякий стрелочник глядит ему вслед и прикидывает, чей. Поезд дорожной службы пришёл к полудню двадцать второго и оставил Каменному две пустые платформы и крытый вагон, а Корнеев спрыгнул с площадки, не дожидаясь, пока вагоны встанут. Был он плотный, лет сорока пяти, с густыми усами и такой глубокой складкой между бровями, будто думал ею одной.

Хотел я от него только одного. В той жизни после каждой большой аварии повторялось одно и то же: вагоны на рельсах, начальство довольно, а назавтра бригаду раздёргивают по дистанциям, и следующую аварию ты встречаешь с чужими людьми, которые не знают ни тебя, ни друг друга. Люди, с которыми я прошёл мост, знали и меня, и мост. Раздавать их по одному на посты я не собирался.

Корнеев остановился передо мной, снял фуражку и смахнул платком пыль с козырька. Смахивал он долго, со всех сторон, потом поглядел козырёк на свет, надел и только тогда перевёл глаза на мою голову, на скулу, на японский бинокль, висевший у меня на груди на ремне, связанном узлом.

— Поручик Ладыгин.

— Господин капитан.

— Фуражка где?

— На откосе у Чёртова моста.

— Там же, значит, где были вы, когда вам полагалось быть на эшелоне. — Он расстегнул планшет. — К этому вернёмся.

Свидетели собрались сами. Белов вышел из-за склада, вытирая руки ветошью, Крылов встал у угла рампы, как всегда немного сбоку, а Борис Иванович спустился с крыльца с бумагой на приём платформ. Солдаты у котла Марьи Тимофеевны перестали стучать ложками. Корнеев вынул из планшета две бумаги, одну сунул мне подержать, а другую развернул и прочёл в голос, на весь двор. Южная группа благодарила команду поручика Ладыгина за снаряды, доставленные в срок; больше в бумаге ничего не было, но и на эти три строки Корнеев голоса не пожалел.

— Поздравляю, поручик, — сказал он, складывая её. — Теперь, если вас будут судить, суду будет что зачитать и в вашу пользу.

Вторую бумагу он забрал у меня и разворачивать не стал.

— Рапорт штабс-капитана Гриневича. Штабс-капитан пишет, что записывал вас дословно, так что содержание вам известно. Эшелон двинут без условленного сигнала. Посреди моста оставлен на ходу. Начальник команды эшелон покинул и находился, по собственным словам, под ним. — Корнеев поднял глаза. — Под мостом, поручик. Не на мосту и не у моста.

— Под мостом сидел японец с ящиком, господин капитан. От ящика шли провода к зарядам.

— Японца штабс-капитан не видел.

— Штабс-капитан ехал в хвосте.

Корнеев молча протянул руку. Я стянул через голову бинокль, и в плече отдалось так, что я задержал дыхание: рёбра после ложбины глубокого вдоха тоже не любили. Корнеев поглядел в бинокль на юг, на сопку над гаоляном, подкрутил, поглядел ещё раз и вернул.

— Стекло хорошее. — Он повернулся к рампе. — Крылов. Ты ночью мост проходил?

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Под пролётом что?

— Ящик. На дне ложбины. Провода из него вырваны. — Крылов подумал. — На осыпи кровь. Чья — не знаю.

— Ящик наш?

— Таких у нас не видал.

Корнеев сложил рапорт вдвое, потом ещё вдвое и убрал в планшет.

— Без сигнала, — сказал он, глядя мимо меня на машину. — Эшелон на ходу посреди моста. Начальник команды с револьвером под пролётом, как юнкер на пари. — Он помолчал. — А снаряды к вечеру стояли в Дашичао. Всё против правил, и всё вышло. Мерзость, поручик. Чистая мерзость.

— Господин капитан, разрешите о команде.

— О какой команде? — Корнеев снова провёл платком по козырьку, хотя пыли там больше не было. — Охрану я давал вам под эшелон, путейцев дорога давала под ремонт. Эшелон сдан, ремонт кончен. Солдат я разведу по постам, путейцев вернут дороге, а вы, поручик, поедете долечивать контузию, о которой штабс-капитан тоже пишет. Отдельно и подробно.

— Эшелон сдан, а японец остался. — Говорил я тихо: злился. — Путь он уже рвал, мост минировал, заряды и сейчас висят под пролётом. Завтра он порвёт путь в другом месте. Пока туда соберут путейцев с одной станции, солдат с другой, а паровоз выпросят у третьей, пройдут сутки, и за эти сутки он успеет ещё раз. Оставьте всё как есть: машину с бригадой, путейцев Петрова, разведчиков Крылова, стрелков Фомина. Дайте рабочие вагоны с запасом и держите это вместе, под парами. Порвали путь — мы выходим в тот же час. Восстановительный поезд.

— Какой?

— Рабочий поезд, — сказал Борис Иванович. — У дороги, господа, это называется рабочий поезд. — Он поправил очки. — Однако с охраной это уже, пожалуй, не по инструкции.