Я оглянулся на север. Рельсы уходили к изгибу пустые. Над изгибом не было даже дыма.

Первый отряд спустился с бугра к полотну и шагом пошёл к Каменному, а наша машина была уже по ту сторону моста.

Окно аппаратной мы заложили столом Данилова. Столешница у него была дубовая, толще любой двери в доме, и Борис Иванович, прежде чем отдать её под пули, выгреб из ящиков всё до последнего огрызка карандаша и унёс к себе на полку, будто сдавал стол в чужие руки по описи. Стол поставили на ребро, снизу подпёрли двумя мешками из-под муки, набитыми землёй, а в щель между столешницей и рамой Фомин просунул винтовку и сказал, что видно хорошо. Видно отсюда было площадку перед домом, пустой приёмный путь, рампу, а за главным путём угол склада. Из-за этого угла по нам и стреляли с полудня.

Был вечер двенадцатого июля. Утренние конные с юга к полудню спешились в гаоляне за южной горловиной, а после обеда с восточной полевой дороги подошли пешие, без лошадей, и эти стреляли лучше. Провод на Хайчэн умолк часа в два. Борис Иванович отстучал вызов, подождал, отстучал снова, записал что-то в журнал и сказал, что линия оборвана, а где — сказать не может. С тех пор он каждые четверть часа стучал в мёртвую линию и каждый раз записывал, что Хайчэн не отвечает. Свой стол он отодвинул от окна к стене, но порядка на нём не тронул: аппарат, журнал, чернильница, а с краю, под чугунным пресс-папье, станционный экземпляр разрешения на возврат машины. Подлинник увёз в кармане Белов. Машины не было, и когда она придёт, не знал никто: срока я не обещал даже себе.

Двор я отдал ещё днём, без боя. Склад, мастерская, навес и голая земля между ними — на такое хозяйство нужна рота, а наших винтовок хватило бы только на то, чтобы японцам было в кого целиться поодиночке. Все, кто остался, стянулись к станционному дому. Фомину со своими я отдал восточные окна и крыльцо, четверым из караула — рампу, Крылову с разведчиками — северный угол и канаву за домом. Канава уводила в траву, к северной тропе, и была теперь нашей единственной дверью. Путейцев Петрова я отправил в жильё за домом, куда с востока не долетало.

— Мои не стрелки, Михаил Викторович, — сказал Петров. — За стенкой сидеть не станут. Им бы дело.

— Будет дело. Патроны и воду — к окнам, раненых — от окон. Под окнами не стоять, через площадку не бегать.

Петров повесил свой путевой ключ на гвоздь в коридоре, у двери в жильё, будто собирался тут зимовать. Через полчаса его путейцы ползали по дому на четвереньках с ящиками патронов и вёдрами. Один задел ключ плечом, ключ звякнул о стену. Петров перевесил его ровнее и сказал ему: «Виси, батюшка, виси», а путейцу — что глаза тот, видно, забыл в вагоне.

Японцы пошли перед закатом. Солнце садилось у нас за спиной и било им в лицо, но ждать темноты они не стали. Из-за склада выскочили пятеро или шестеро и побежали вдоль рабочего тупика к главному пути, падая и поднимаясь. Караул за рампой ударил первым, Фомин из щели над столом — вторым. Двое легли на шпалы, а остальные скатились в кювет у главного пути и стали бить оттуда по рампе. Тут же с юга, от горловины, по нашим южным окнам ударили спешенные конные, и в комнате отдыха стекло высыпалось на пол разом, будто там уронили буфет.

Я лёг у южного окна за шахматным столом, который мы повалили набок, и стал бить по вспышкам в гаоляне. От отдачи в разбитой утром губе опять стало солоно. Попадал я или нет, я не знал: гаолян вспыхивал то в одном месте, то в другом, японцы перебегали в нём, как раки под корягой. За спиной, в коридоре, кто-то охнул. Путеец с ящиком патронов пробежал мимо дверного проёма в рост, и пуля из южного окна прошла ему по плечу.

Крылов переполз ко мне из коридора на локтях.

— Склад сзади пустой. Возьму двоих. Обойду.

— Нет. Сидим.

Утром у моста его обход сработал: за спиной у нас были складки и своя сторона. Сегодня за спиной у Крылова оказался бы двор, где из-за любого угла мог выйти японец, а дом без его винтовок слабел на целый угол — северный, тот самый, за которым была наша дверь.

— Есть, — сказал Крылов и уполз обратно.

Японцы постреляли из кювета, пока хватало света, а в сумерках уползли за склад и одного из двоих, лежавших на шпалах, утащили с собой. Фомин отвалился от щели, вытер лицо рукавом и стал набивать магазин.

— Хорошо держал, Фомин.

— Рад стараться, ваше благородие! — Покраснел он так, что это было видно даже в сумерках.

Раненого путейца понесли в жильё мы с Осиповым. Осипова я узнал бы и в темноте: стрижен он был неровно, лесенкой, как стригут друг друга в казарме тупыми ножницами, а краснел до ушей всякий раз, когда к нему обращался офицер. Дверь в жильё приходилась напротив южного окна в конце коридора, и у порога пришлось ползти. Пол там залило из опрокинутого ведра. Осипов полз через лужу на спине, держа раненого под мышки, а я полз сзади и придерживал раненому ноги.

В жилье было темно, пахло кислым хлебом и карболкой: Овчинников уехал, а запах свой оставил. Путейца положили на нары. Осипов сел на пол, расстегнул нагрудный карман, сунул туда два пальца, потрогал что-то и застегнул обратно. Увидел, что я смотрю, и покраснел.

— Сухое, ваше благородие. Я потому… на спину. Чтоб не замочить.

— Правильно.

— Матушка по слогам читает. — Краснеть сильнее ему было уже некуда, но он постарался. — Расплывётся — она и вовсе не разберёт. Подумает, я выпивши писал.

Письмо мы дописали ещё у машины, при фонаре, и с тех пор он носил его так, будто вёз в нём казённое, за что расписался.

— Я пойду, ваше благородие, — сказал он и встал. — Там ещё вёдра.

Перед самой темнотой я поднялся на чердак. Слуховое окно смотрело на север, и в бинокль Мори было видно полотно до изгиба, пустое, без дыма. Восточнее, на ближней сопке, на гребне стояли конные, десятка два, не прячась, лицом к разъезду. Кто из них Купец, на таком расстоянии было не разобрать, но чьи это люди, я знал и так: Крылов видел их на сопках ещё прошлой ночью. Под сопкой, по полевой дороге, шагом шёл японский разъезд. Между ними было меньше версты, и никто ни в кого не стрелял.

Японец заплатил Купцу за сегодняшний день много — так передал его посыльный, а что именно японец купил, посыльный тогда не сказал. Теперь я это видел: купил, чтобы Купец стоял на гребне и смотрел. Мой долг ему был закрыт серебром ещё у фанзы под сопками, и, кроме закрытого долга, ничего у меня с ним больше не было. Был у меня в той жизни подрядчик с краном, которого мы вызвали на сход двух полувагонов. Он приехал, поставил кран на бровке и простоял так до вечера, глядя, как мы подклиниваем вагоны домкратами: в договоре у него был подъём, а подклинки в договоре не было. Купец стоял на своей бровке по тому же договору, и чтобы он с неё сошёл, нужен был новый, а нести его было некому, кроме Павла.

Планшет Мори лежал у меня в сумке с южного перегона. В нём были японские листы, которых никто из нас не читал, и отдельным конвертом китайская бумага, которую неделю назад прочёл мне Павел. Ночью я сел с планшетом на пол в коридоре, у лампы, заставленной от окон ящиком, и вынул японские листы. Их я убрал к себе: что бы в них ни было, читать их должен был штаб, а не Купец. Китайскую бумагу я вложил в пустой планшет и застегнул клапан.

Павел сидел у стены напротив, обхватив колени. Синяки у него сползли к скуле, но говорил он уже без труда.

— Ты её читал, — сказал я. — Скажи ещё раз. Коротко.

— После дела людей Купца не нанимать. Не платить. Кончить с ними. Подпись капитана Сакаи и его печать.

— Покажешь Купцу эту бумагу. Эту самую, с печатью. На словах её не пересказывай, японских листов не обещай.

— Печать он знает. — Павел посмотрел на планшет. — Что сказать от вас?

— Скажешь так. За помощь поручик заплатит после выхода. Сколько — пусть назовёт сам, торговаться будем, когда выйдем. Суммы не называй. Я её не знаю, и ты не знаешь.

— После выхода. Сумму назовёт он сам. — Павел поправил рукав, хотя писать было не на чем. — Ещё?