— Вы двое — здесь, — сказал я. — Ты бьёшь по яме, ты по гребню. Попадёте или нет — неважно, лишь бы головы не поднимали. Антон, мы с тобой и эти двое — к западному устою, перебежками. Провод под пролётом.

— Есть.

Первыми ударили наши из складки. В яме кто-то вскрикнул, а с гребня тут же ответили сухо, раз и другой, и пули зашлёпали в откос насыпи у нас над головами. Я вскочил и побежал. Через двадцать шагов я грохнулся грудью на сухую глину и разбил губу о приклад, во рту стало солоно. Справа Крылов уже лежал и бил по яме. Я поднялся, пробежал ещё и снова лёг. С гребня по склону, пригибаясь, бежали вниз двое, к камням на полдороге. Я понял зачем: оттуда ложбина под пролётом просматривалась насквозь.

Под пролётом было сыро и сумрачно после солнца, пахло мокрым камнем. Яма была шагах в пятнадцати, у восточного устоя. Из неё поднялся японец с винтовкой, Крылов выстрелил первым, и японец сполз обратно в яму. Второй выскочил с другой стороны и побежал вверх по склону, к камням. Наши из складки ударили по нему оба, но он добежал, рухнул за камень, а через минуту оттуда выстрелил.

Я прополз под пролётом к восточному устою. В яме лежал японец лицом в глину, винтовка под ним. Провода спускались из-под балок по камню устоя у самой ямы и уходили по дну ложбины на восток, к сопке, кое-где присыпанные землёй. Что было увязано там, наверху, под балками, я разглядывать не стал. Я не сапёр, под балками мне делать было нечего. Мне нужен был провод.

Я перекусил провода у самого устоя, прополз вдоль них несколько шагов, перекусил ещё раз и выдернул кусок из земли. Так у нас на дистанции резали медный кабель воры: никогда в одном месте, всегда с куском, чтобы связисты не скрутили концы за пять минут. Три зимы я ловил этих умельцев вместе с транспортной полицией, а теперь сам лежал под мостом с казёнными кусачками и чужим проводом в кулаке.

Крылов, не дожидаясь приказа, обполз устой и яму — смотреть, не идёт ли из-под пролёта вторая линия. Вернулся он скоро и лёг рядом, плечом к плечу.

— Линия одна, — тихо сказал он. — Других из-под пролёта нет. Перерезана здесь, кусок у вас. По ложбине дальше не ходил: с камней видно. С гребня бьют трое. У камней трое, один из ямы. Сколько за гребнем — не видел.

— Ракету, Антон.

Крылов пустил ракету прямо из-под пролёта, вбок и вверх. Она ушла над ложбиной, шипя и оставляя дымный след, и рассыпалась высоко над мостом. На сопке её тоже видели: с гребня ударили сразу трое, по мосту и по ложбине, под пролётом зазвенело по камню.

— Все из-под моста! В складку! По одному!

Под пролётом делать больше было нечего, а лежать под ним, когда по нему пойдёт поезд, — на тот случай, если там, наверху, что-нибудь всё-таки сработает, — я не хотел ни за себя, ни за других. Первым я отправил второго из крыловских, за ним молодого и сразу пошёл следом, Крылов — последним. На полдороге молодой вскрикнул впереди меня, схватился за руку и всё-таки добежал, в складку мы скатились почти вместе. Пуля прошла ему по мякоти предплечья, рукав был мокрый и тёмный до локтя.

— Цела рука, — сказал я. — Держи вот так.

Я затянул ему руку своим платком и держал, пока он не перестал дёргаться. И тут далеко на юге, за изгибом, засвистела машина — длинно, на одной ноте. Белов понял. Я лежал в мокрой траве, прижимал платок к чужой руке и слушал, как за изгибом едва слышно задышала она, тяжело, с натугой, с места. На сопке это тоже услышали. С гребня ударили залпом по пустому пролёту, будто пристреливались.

Ждали мы долго, а может, мне так показалось. Один из тех, что лежали у камней, пополз вниз по склону, к яме у моста. В бинокль я видел, что он тащит что-то тёмное, свёрнутое кольцом. Моток. Провод я им перерезал, а у них, выходит, был запасной, и до поезда они собирались успеть.

— Антон! У камней, ползёт!

— Вижу.

Крылов выстрелил и не попал, японец вжался в землю. Со второго выстрела у самой его головы брызнуло землёй, и японец бросил моток и пополз обратно, к камням, быстро, по-ящеричьи. Моток остался лежать на склоне, на виду у всех, и больше к нему никто не полз.

Сначала над изгибом поднялся дым, потом из-за поворота вышла защитная платформа, низкая, серая от мешков, а за ней машина. Она толкала платформу перед собой медленно, будто нащупывала путь, за тендером тянулись четыре крытых, а на тормозных площадках, пригнувшись к колёсам, сидели путейцы. С гребня ударили по машине. По мешкам на платформе пошли пыльные фонтанчики, по котлу звякнуло, и кто-то из наших в складке выругался так затейливо, что в другой день я бы попросил повторить.

С гребня и от камней били сейчас только по машине. Мне надо было, чтобы били по нам.

— Антон, бери этих двоих — левее, по складке, и бей по камням сбоку! Ты — со мной!

Мы со вторым крыловским выползли на бугор у края складки, откуда нас было видно с гребня целиком, и стали бить по гребню часто, лишь бы пули шли туда. Наверху нас заметили быстро: две пули пришли в бугор передо мной, третья взвизгнула над головой, и земля посыпалась мне за ворот. Когда слева заработали Крылов с двумя, у камней на полдороге стало не до машины.

Платформа вошла на пролёт. Мост загудел под ней глухо, по-пустому, и под этот гул на мост въехала машина. Шла она ровно, не прибавляя, как велел ходить по мостам Петров. Я ругал Белова в бога и в регулятор за эту ровность, а сам знал, что он прав. В окне будки мелькнула белая повязка. Белов не высовывался.

По первому вагону за тендером ударило, и от стенки отлетела щепа, светлая, свежая. Я подумал про западную стенку, про мальчишку Лю на полу, про Веру, которая наверняка и на полу сидела прямо, с сумкой на коленях. Я стрелял, пока не опустел магазин, потом вогнал новую обойму и стрелял дальше. Где-то в третьем вагоне лежал велосипед цепью кверху. Если японская пуля погнёт ему спицу, японцам на этой сопке я не завидовал.

Хвостовой вагон вошёл на пролёт, прогудел по нему и сошёл на ту сторону. Путеец на его тормозной площадке так и сидел, пригнувшись к колесу, а в торцевой стенке над ним белела свежая дыра. Поезд уходил к выемке, становился короче и меньше, и последний вагон, покачиваясь, нырнул в неё следом за остальными. Над выемкой ещё постоял дым, потом его снесло к гаоляну. С гребня выстрелили вдогонку и замолчали.

— Отходим, — сказал я. — Тем же путём. Антон, хвост твой.

Крылов ничего не ответил. Он подошёл, встал рядом со мной на колено и подождал, пока я поднимусь.

Обратно шли быстрее. С сопки по нам постреляли, пока складки не закрыли нас от гребня, а следом никто не пошёл: сопку японцы держали и уходить с неё не собирались. Раненый шёл сам, прижимая руку к животу, и на каждом шаге шипел сквозь зубы, но нести себя не дал.

Фомин встретил нас у северной горловины. Двор без состава казался шире, чем был: на приёмном пути вдоль рампы, где утром стояли вагоны, лежали клочья соломы и пустое ведро. Раненого Петров усадил на шпалы у рампы, размотал мой платок и посмотрел. Солдата он ругал за то, что подставил руку, а бинт уговаривал лечь ровно, тем же голосом, каким уговаривал свой ключ повиснуть на крюке. Перевязал он туго и чисто.

Борис Иванович сидел у аппарата, Павел стоял у окна.

— Хайчэн на проводе, — сказал Борис Иванович, не оборачиваясь. — Поезда там пока нет. И не должно быть.

Я положил кусачки ему на стол. Он посмотрел на них, вынул книжку, нашёл строку и вычеркнул её ровно, будто под линейку.

— Ваше благородие! — закричали снаружи. — С юга конные!

Фомин стоял на коленях на крыше станционного дома и показывал рукой на юг. Я перебежал двор и полез к нему по лестнице, на ходу вытаскивая бинокль. За южной горловиной полотно уходило к Дашичао, по обе стороны стоял гаолян, а дальше поднимался бугор, и на этом бугре, у самого полотна, из гаоляна выезжали всадники — по одному, по двое, на маленьких лохматых лошадях. Наших к югу от нас больше не было: всё, что ехало и шло, второй день ехало и шло мимо нас на север. Передний поднял руку, и всадники стали расходиться по бугру цепью, а левее, на восточной полевой дороге, из гаоляна выходил второй конный отряд.