Белов не ответил. Ход у машины стал рваный, она дёргалась на стяжке, и я держал скобу, уже не чувствуя пальцев в рукавицах. На будку Сучков больше не оглядывался: смотреть там было не на кого, кругом стоял пар. Он повис на рукоятке всем весом и дожимал сам. Колёса вагона визжали, из-под них сыпались искры, фонарь санитарного рос и рос, а потом перестал расти.

Вагон прополз ещё немного, скрипнул и встал. Буфера в последний раз сошлись у меня перед лицом.

— Стоит! — крикнул Сучков.

Санитарный стоял перед нами неподвижно и близко, так что фонарь его паровоза освещал мои рукавицы на стяжке и каждую доску тормозной площадки. Сестра в двери первой теплушки опустила свой фонарь. За её спиной кто-то слабо и сердито спрашивал, почему опять стоим.

Кто отпустил тормоз на верхнем тупике, разбираться было потом. Скобу я выпустил не сразу: пальцы в рукавицах свело. Потом пошёл назад по площадке вдоль котла. Машина ещё шипела и вздрагивала, и Белов не выходил из пара, пока под ней не замерло всё. Пар поредел, и только тогда он спустился на ступеньку будки, держа руку на весу, отдельно от себя. Рукав на ней был мокрый и прилип.

— Стоим, Михаил Викторович? — спросил он.

— Стоим.

— Тогда я сяду, — сказал Белов и сел на ступеньку.

Овчинникова привёл Гусев, бегом через весь двор от станционной перевязочной. Фельдшер присел перед Беловым на корточки и раскрыл сумку на шпале.

— Фонарь сюда, на ступеньку, — сказал он Гусеву. — Ближе. Так, чтобы я достал, не вставая.

Гусев поставил станционный фонарь. Овчинников разрезал рукав от кисти до плеча и отвёл мокрую ткань, а Белов смотрел мимо него, на машину.

— Где ещё? — спросил Овчинников.

— Под будкой у неё. Стучало что-то. Яков, посвети ей под раму.

— Я спрашиваю, где ещё у вас.

— У меня плечо. А у неё не знаю где.

Овчинников спустил ему рубаху с плеча, посмотрел и кивнул сам себе.

— Паром, — сказал он. — От кисти до локтя, и плечо. К утру будут пузыри, болеть будет долго, работать этой рукой — не завтра и не послезавтра. Лицо цело, глаза целы. Сейчас обмотаю, потом в перевязочную, там сделаю как следует.

— Мне в перевязочную нельзя. Она тут стоит.

— Она подождёт. Она железная.

— Она железная, а вы фельдшер, — сказал Белов. — Вот и мотайте.

Овчинников мотал. Сучков достал из будки свой фонарь, лёг под машину и долго не вылезал. Машина стояла тихо: ни стука, ни дыхания, только где-то под будкой сипело, всё слабее. Впереди стрелочник перевёл стрелку, и санитарный медленно втянулся через горловину в Каменный, мимо нашего вагона, к колонке. Из открытых дверей теплушек на нашу машину смотрели те, кто мог поднять голову, а сестра с фонарём так и стояла в первой.

Сучков вылез и сел на корточки перед Беловым. На ладони у него, на той самой тряпке, лежал обломок, светлый на изломе.

— Палец, Савелий. Наружный, на тяге. Лопнул пополам: половина в шарнире сидит, половины нету. Тягу и мотало, это она стучала.

Белов долго смотрел на обломок.

— Ночью ты при ней, Яков, — сказал он. — Никого к ней не подпускать.

Сучков кивнул и завернул обломок в тряпку.

— Запасной есть? — спросил я.

Сучков посмотрел на Белова. Белов молчал, пока Овчинников затягивал узел.

— Такого нету, Михаил Викторович, — сказал Сучков. — На Каменном вообще такого нету. Его не точат, его готовым ставят.

— Болт, Савелий? — Гусев вытянул шею. — От накладки? У Петрова болтов целый ящик…

Белов дёрнулся, и Овчинников придержал его за здоровое плечо.

— Болт, — повторил Белов. — Вы ей, Гусев, ещё лом туда вставьте. Или черенок от лопаты, а сверху верёвкой подвяжите, как калитку на огороде. Она вам не калитка. На болте она до первого уклона дойдёт, а на уклоне вы её опять ловить побежите, только уже без меня.

Спорить с ним я не стал.

— Никаких болтов. — Я стянул рукавицы и отдал Гусеву; одна была разодрана на ладони. — Беги к Борису Ивановичу. Утреннего выхода не будет.

— Запрос, Михаил Викторович? В Дашичао, на утро?

— Не запрашивать. Пусть запишет: машина неисправна.

Гусев побежал. Из той толстой книжки, читанной в командировочных вагонах, я помнил, чем кончится под Дашичао, и помнил, что ждать этого меньше недели. Штаб отказал мне в платформах, Данилов унёс книгу, а теперь единственная машина участка стояла у горловины под парами, с обожжённым машинистом на ступеньке, и не могла сдвинуться ни вперёд, ни назад.

Белов смотрел на неё поверх свежей повязки. Говорил он медленно, будто диктовал в журнал.

— Наружный палец шарнира тяги парораспределения. Без него она не идёт, Михаил Викторович. Хоть на руках её несите, хоть уговаривайте. Стоит она.

Остаток пальца вышел из шарнира только к полудню. Сучков выбивал его с утра выколоткой, по полудару, подложив медную пластинку, чтобы не помять ушко тяги, а Белов сидел рядом на ящике из-под костылей, держал перевязанную руку на колене ладонью вверх и после каждого удара говорил: «Тише», морщась, будто били по нему. Когда обломок выпал Сучкову в подставленную ладонь, Белов взял его здоровой рукой, приложил ко второй половине, лежавшей на чистой тряпке, и долго смотрел, как сходится излом.

Машина стояла там, где встала ночью, ниже склада, напротив южной стены двора, и мастерская пришла к ней сама: верстак с тисками Петров со своими перетащил от горелой стенки и поставил на утоптанную землю у пути, а ящики с инструментом расставил вокруг. Вагон, который она поймала, отцепили на рассвете, теперь он стоял ниже, у стрелки, на своём тормозе. Гусев держал в топке маленький огонь и между охапками дров зашивал у тендера разодранную рукавицу. Было седьмое июля.

— Отслужила, голубушка, — сказал Петров выколотке, уложил её в ящик, в её гнездо, и ещё погладил пальцем. Рабочему, который стоял рядом без дела, он сказал совсем другим голосом: — Чего рот открыл? Ящик закрой.

Белов положил обе половины рядом на тряпку и поднял на меня глаза из-под седых бровей.

— Штатный ей нужен, Михаил Викторович. Готовый, точёный, калёный, по ней мерянный, такой, каким этот был, пока не лопнул. Самоделку я ей не поставлю, хоть мне её Петров из рельса выкует.

— Из рельса я не кую, — сказал Петров, не оборачиваясь. — У меня молоток да зубило.

— Вот и я про то.

Готового на Каменном не было, это я знал с ночи. Его надо было найти на линии и найти так, чтобы ответ не пришёл сам: после Данилова любая бумага, которая звала Белова на дорогу, могла звать его к людям Сакаи. Через пути я пошёл к станционному дому. Вера не обернулась от аппарата на мой шаг в дверях.

— Депеша по линии, Вера Николаевна. Всем станциям и постам до Хайчэна и до Дашичао. Нужен готовый наружный палец шарнира тяги парораспределения для Болдвина нашего типа. Кто имеет — ответить Каменному.

— Ответить на наш вызов или ответить сразу? — Она уже писала. — Если сразу, отвечать будут все, кто услышит, и я не буду знать, кто отвечает.

— На вызов.

— Тогда я спрашиваю их по одному. Это дольше.

— Пусть дольше.

— И кто им разрешит выдать? Дорожный запас без требования никто не отдаст.

За стеной скрипнул стул, и в дверях встал Борис Иванович с пером в здоровой руке. Слышал он, видно, всё.

— Требование дам я, — медленно сказал он, глядя мимо меня в угол, где у него, должно быть, лежала нужная инструкция. — Запас дорожный, выдаётся на нужды движения по требованию начальника разъезда. Машина стоит, движения нет, значит, нужда налицо. — Он поправил очки. — Однако выдадут его под мою подпись. Не вам и не Белову. Так и запишем.

Борис Иванович написал требование, пока Вера отстукивала первый вызов, промокнул его и положил на угол стола, на место.

Ответ пришёл, когда садилось солнце. Вера оторвала ленту, переписала её на бланк и подала мне сама, через стол.

— Ответ поста, Михаил Викторович. Четыре версты без малого по западной служебной дороге, у них мастерская. Палец есть, из дорожного запаса, для Болдвина того же типа. Выдадут по требованию начальника разъезда. — Я открыл было рот, но она ответила, не дожидаясь вопроса: — Принят на наш вызов. Руку дежурного я знаю.