— Вот, — сказал он. — По такой поеду. А без этой буквы пусть хоть сам наместник стучит, она у меня с места не тронется. А утром база идёт, Борис Иванович?

— Утренний выход я запрошу у Дашичао с рассветом. Тоже с отзывом.

Наверх я пошёл вместе с Беловым. Верхний тупик запирался на стрелке замком, а Каменный Данилов знал не хуже Бориса Ивановича: какие стрелки запираются и на каком гвозде висят ключи. Этот замок мне хотелось потрогать своей рукой. Белов вёл велосипед рядом, по тропе вдоль пути, держа руль обеими руками.

— В темноте я на ней не езжу, — сказал он, хотя я ни о чём не спрашивал. — В темноте она сама не знает, куда едет.

Машина стояла на боковом под самой верхней стрелкой и дышала паром. Сучков с фонарём лежал у рамы и что-то подтягивал, Гусев на тендере перекладывал дрова. Белов прислонил велосипед к столбику, а я обернулся: отсюда, сверху, Каменный был виден весь — тёмный склад, огонь в окне аппаратной, а дальше на юг, за горловиной, к разъезду подходили огни санитарного. Паровоз его шёл медленно, сторожко, потом встал перед горловиной, и вдоль состава засветились огоньки у дверей теплушек.

Выше нас, на верхнем тупике, глухо лязгнул отпущенный ручной тормоз. Сучков вскочил с фонарём в руке.

— Вагон! — крикнул он. — С верхнего сорвался!

Он прошёл мимо нас тёмный, без единого огня. Шёл он пока неторопливо, как вагон, который осаживают к составу, только осаживал его один уклон. Фонарь Сучкова выхватил на миг пустую тормозную площадку на заднем торце и стяжку, болтавшуюся на крюке. Колёса простучали по стрелке, и вагон ушёл вниз, к двору, с каждым стыком быстрее.

— Стрелка внизу на главный, — тихо сказал Белов. — Я по ней сюда поднимался.

Вниз, мимо склада, через горловину — и в лоб паровозу санитарного, за которым стояли теплушки с лежачими. Бегом туда не успел бы никто: вагон был бы у горловины раньше любого из нас. Поставить у него на дороге было нечего, машину на боковом он уже миновал.

— Догонишь?

Белов посмотрел вслед вагону, потом на манометр в будке. На это у него ушло столько же, сколько у меня на вопрос.

— Догоню. Только бить его не дам. Подойду мягко, и сразу сцепку, и тормоз на нём. Иначе она его сама в санитарный и вобьёт.

Однажды ночью мы подавали платформу под кран к сошедшей цистерне, а рядом ревел дизель крана, так что собственного голоса было не слыхать. Схему я тогда объяснял людьми: каждому одно действие, одно, такое, чтобы через грохот его можно было крикнуть в два слова и показать рукой. Кто получал два дела, тот в грохоте путал оба.

— Гусев — стрелку, и назад, к топке. Савелий — ход. Я на передний брус, сцепка моя.

Гусев спрыгнул с тендера, перевёл стрелку с бокового на путь, по которому ушёл вагон, и махнул рукой. Белов дал ход раньше, чем тот добежал обратно, и Гусев вскочил на подножку тендера уже на ходу. Машина взяла тяжело, колёса пробуксовали. Белов дал песок, и её понесло вниз, следом за тёмным пятном впереди.

— Тормоз на нём, Михаил Викторович. — Сучков стоял у двери будки с фонарём. — Площадка пустая. Я перейду.

— Не пойдёте, — сказал Белов, не оборачиваясь. — Площадка не будка, держаться там не за что. Сорвётесь — я по вам и проеду.

— Я по ступенькам, Савелий. Сойдёмся — ступеньки рядом.

— Сказано: не пойдёте.

— Винт я знаю.

Белов молчал, руки у него лежали на рычагах. Внизу огни санитарного стояли на месте, а тёмное пятно между нами и ними не приближалось и не уходило: вагон набирал ход вместе с нами.

— Он твой помощник, Савелий, — сказал я. — Винт он знает лучше меня. Я на сцепке, Гусев на огне. Больше некому.

Белов перевёл дух.

— Мне от вас геройства не надо, Яков. Мне тормоз надо. Перешли — сразу рукоятку на себя и крутите ровно, без рывка. Рванёте — колёса встанут, его потащит юзом, и тогда его уже никто не удержит. Крутите и смотрите на меня. Переходить с правой ступеньки, между буферами не соваться.

Сучков открыл было рот, посмотрел на Белова и ничего не спросил. Белов отступил от двери на полшага, пропуская его. Сучков поставил фонарь на пол, вынул из отдельного кармана чистую тряпку, сунул её за пояс и полез из будки на правую сторону, по узкой площадке вдоль котла.

— Рукавицы, Михаил Викторович. — Гусев сунул их мне в руки. — Сухие.

Я полез по левой. Котёл дышал жаром в бок, в лицо бил ветер с искрами, под ногами мелькали шпалы, и гремело так, что я перестал слышать собственные сапоги.

Передний фонарь машины лёг на задний торец вагона. Тот был уже близко: два чёрных буфера, крюк, на крюке стяжка, она раскачивалась и звякала скобой о брус, а над ней узкая тормозная площадка с поручнем, колонкой тормоза и ступенькой внизу. Сучков стоял на нашей правой ступеньке, вцепившись в поручень, и смотрел на ступеньку вагона не мигая.

Белов подводил машину по-станционному: на полшага, на ладонь, ещё на ладонь. Только этот состав уходил от нас под уклон, и всякий раз, когда казалось, что вот сейчас, вагон прибавлял сам. Я встал коленом на передний брус и упёрся сапогом в поручень. Буфера сошлись глухо, без удара. Нас качнуло, и дальше мы пошли вместе, буфер в буфер: Белов держал её вплотную, ничего не прибавляя.

Я лёг на брус, сунулся между буферами и поймал стяжку. Железо было мокрое от росы и тяжёлое, будто её ковали на два вагона сразу. Скобу пришлось поддеть снизу, поднять на вытянутых руках и бросить на наш крюк. Она села в зев криво и болталась на каждом стыке.

— Яков! — крикнул я, не оборачиваясь. — Давай! По ступеньке!

Сучков шагнул. В этот миг уклон за складом стал круче, вагон дёрнуло вперёд, стяжка рванулась, скоба подпрыгнула на крюке, а площадка ушла у Сучкова из-под ноги. Он повис на поручне вагона на одних руках, сапогом чиркнул по шпалам, и между ним и нашей ступенькой открылась чёрная щель, а в ней неслась земля.

Стяжка снова провисла: вагон опять уткнулся в нас буферами, и скоба на крюке подпрыгнула ещё раз. Ещё один такой рывок, и она слетит, а без неё машине нечем будет держать вагон, только толкать. Я навалился на стяжку обеими руками в Гусевых рукавицах и прижал скобу к крюку, держа пальцы подальше от зева.

Сучков подтягивался. Сначала он закинул на площадку колено, потом локоть, потом перевалился весь и на секунду остался лежать на досках, обхватив колонку. Потом встал. Нашёл рукоятку, дёрнул было и тут же отпустил, будто обжёгся. Вытер ладони о штаны и стал крутить ровно, на себя.

Под вагоном взвизгнуло железо по железу. Белов закрыл регулятор и понемногу, без рывка, стал придерживать машину тормозом. Вагон отошёл от нас на ладонь, стяжка медленно вытянулась струной между крюками, и скоба села в зев плотно. Пальцы я выдернул за миг до того, как железо легло на железо. Теперь машина его держала.

Но держать ещё не значило остановить. Вагон тормозил, машина тормозила, а под уклон мы всё равно катились слишком быстро. Сучков крутил, рукоятка у него скользила от пота. Он сорвал с пояса чистую тряпку, намотал её на железо и снова крутил, по полоборота, оглядываясь на будку. Потом буфера снова сошлись — вагон тормозил резче машины, — стяжка провисла, и я опять прижал скобу. Так мы и шли. Стяжка то натягивалась, то провисала, а я лежал на брусе и держал её, как держал бы за ремень пьяного товарища: тот то рвётся вперёд, то валится на тебя.

Склад остался позади. Внизу вырастал санитарный. Фонарь его паровоза бил мне прямо в глаза, за паровозом белела первая теплушка с красным крестом на стенке, а в открытой двери стояла сестра с фонарём и смотрела на нас. Машинист санитарного засвистел, длинно и тревожно. Белов ответил ему своим свистком.

Под машиной сухо треснуло, будто через колено переломили сырую жердь, и следом часто забило железом по железу. Из будки рвануло паром, белым и плотным, сразу во всю будку, так что окна в ней пропали. Я обернулся. Гусев вывалился из пара на тендер, а Белова видно не было, только тёмная тень в белом у самых рычагов. Тень не уходила.

— Савелий!