Я открыл рот и закрыл. Этими самыми словами, только в другом порядке, я в той жизни отвечал мастеру на повреждённом пролёте, в последнюю ночь, когда гнал бригаду по ферме к устою по одному, окликая каждого по фамилии. Настил ушёл из-под сапог, когда на пролёте остался я один.

— Хорошо, — сказал я. — По-вашему. Люди, ящик, вы. Только за вами — я, а не кто-нибудь.

— Принимается. — Борис Иванович снова взялся за бечёвку. — При условии, что сразу за мной, а не через полчаса. Вы, поручик, любите задерживаться.

Ответить я не успел. По столешнице в окне ударило сразу несколько пуль, глухо, как кувалдой по шпале, и с площадки закричали по-японски, на много голосов. Из коридора Фомин крикнул: «К окнам! Головы не высовывать!» Под окном аппаратной, у самого крыльца, затопали сапоги.

В аппаратную вползли за ящиком двое путейцев. Борис Иванович встал, хотя я велел всем лежать, и встал у двери, спиной к косяку, как становился у стрелки, когда пропускал поезд.

— Ящик — в коридор! — Голос у него был тот же, каким он вчера выдавал Белову разрешение. — Ты первым. Ты за ним. Лампу не трогать.

Первый путеец поволок ящик за верёвку к двери. Второй, молодой, замер на коленях посреди комнаты, глядя на окно, где в щели над столешницей блеснул ствол. Я выстрелил в щель из дверного проёма, ствол дёрнулся и пропал. Борис Иванович шагнул от косяка, взял молодого здоровой рукой за ворот, рывком поднял и толкнул к двери, ко мне.

Пуля пришла в щель над столешницей и ударила его под ухо. Борис Иванович сел на пол у косяка, так и не выпустив чужого ворота, и молодой путеец упал на четвереньки рядом с ним. Очки слетели, проехали по полу и остановились у моего сапога.

Я схватил молодого за шиворот и выволок в коридор, к Павлу, потом вернулся. Борис Иванович был тяжёлый и мягкий, перевязанная рука волочилась по полу. Я тащил его за ворот, пятясь, а над столешницей опять показался ствол, и я выстрелил туда с пола, не целясь, через всю комнату. В коридоре я уложил его у стены, а руку на перевязи положил ему на грудь.

Дверь аппаратной была теперь входом в дом: если японцы перелезут через стол, они выйдут в коридор здесь. Я лёг на пороге с винтовкой, Павел лёг за мной и подавал обоймы. Слева, из комнаты отдыха, били люди Фомина, с рампы — караул, а Крылов со своими ударил с северного угла вдоль крыльца, в бок тем, кто жался под окнами. Над столешницей ещё раз мелькнула голова в фуражке, я выстрелил, и голова пропала. Под окнами закричали уже по-другому, коротко, и сапоги затопали прочь, к путям. С минуту по дому били из-за склада, потом и там стихло.

Лампа, которую он не велел трогать, так и горела на полу у стола. На столе рядом с мёртвым аппаратом, под чугунным пресс-папье, лежал станционный экземпляр разрешения на возврат машины, ровно, уголок к уголку. Я поднял с пола его очки. Одно стекло треснуло наискось. Я положил очки на стол, рядом с пресс-папье, а бумагу трогать не стал.

— Фёдор. Бориса Ивановича — в жильё.

Петров снял шапку, постоял так и позвал своих.

— Антон. К мосту, на вчерашнее место. Как засветлеет, смотри и сразу назад. — Я отдал ему бинокль Мори.

— Есть.

— Ваше благородие! — крикнул Фомин из комнаты отдыха. — У тупика опять шевелятся!

Я пошёл к окну.

Больше японцы к дому в ту ночь не пошли: у тупика пошевелились, постреляли и легли. Свисток пришёл с севера, когда над восточными сопками только начало светлеть. Длинный, на одной ноте, такой далёкий, что сперва я решил, что мне чудится: за ночь в ушах навизжалось всякого. Потом его услышали все. Путеец у окна в жилье перекрестился. Петров поднялся с пола, где сидел возле Бориса Ивановича, и посмотрел в окно не на север, а на стрелку у северной горловины, будто проверял, на месте ли она. Осипов, ни слова не говоря, пошёл к нарам собирать носилки. Фомин высунулся было из-за мешков и сам же себя осадил:

— Головы! Рано!

От склада по дому выстрелили раз и другой и замолчали. Свисток там тоже слышали.

Крылов вернулся, когда до изгиба уже можно было различить рельсы. Он влез в окно жилья мокрый до пояса, с ободранной щекой, и отдал мне бинокль раньше, чем отдышался.

— Мост. Под пролётом свежая земля. Двое. Как засветлело — ушли наверх. Провод новый. Не по ложбине — по склону, от камней прямо к устою. Мотка на склоне нет.

— Кто на сопке?

— На камнях трое. На гребне двое. Смотрят на север, на выемку. Не на нас. Остальных не видел.

Ночь у них была целая. За такую ночь можно было поднять пустой мост, оставить машину на той стороне, а нас здесь, пешком, с ранеными, под их сопкой. Они не подняли. Пустой мост им был не нужен, им нужен был мост с машиной на нём. С камней, откуда вчера ложбину под пролётом было видно насквозь, сейчас так же насквозь было видно, когда на пролёт войдёт защитная платформа, а за ней машина. Белов шёл по согласованному, по подлиннику той самой бумаги, чей станционный экземпляр лежал под пресс-папье у мёртвого Бориса Ивановича на столе, и про новый провод на склоне не знал ничего.

С севера засвистело второй раз, ближе и дольше, и на гребне над мостом этот свисток сейчас слышали не хуже нас.

Второй свисток ещё стоял у меня в ушах, а Крылов уже сбросил на нары мокрую скатку: обратно к мосту он собирался налегке. Что пойдём, он понял раньше, чем я сказал. Совета я не собирал, держать его было не с кем и некогда. Белов с каждой минутой подходил к пролёту, под которым ночью зарыли то, о чём он не знал. Во всём доме об этом знали двое — Крылов и я. Над складом поднимался жидкий дымок: японцы варили себе завтрак, будто спешить им было некуда. Начиналось тринадцатое июля.

Остановить Белова было нечем. Ракету мы сожгли вчера под пролётом, а бегуну до выемки пришлось бы идти мимо той же сопки, на глазах у тех, кто на ней сидит. Да и встань Белов перед мостом, ехать нам всё равно было через этот мост: другого на Хайчэн никто не построил. Значит, к камням на сопке я должен был прийти раньше машины.

Там, в той жизни, мне довелось вывозить последнее с подмытой насыпи. Вода уже шла поверху, на путях стояли платформы с техникой. Я поставил всех на всё сразу: и грузить, и отсыпать промоину. Полчаса я смотрел, как люди с мешками мечутся от платформ к промоине и обратно: у промоины кричали громче. Ни погрузки, ни насыпи у меня в те полчаса не было. С тех пор на последнем вывозе у меня всегда работали две бригады с двумя старшими, а тем, кто грузит, не разрешалось смотреть, от чего они грузят.

— Антон, со мной. Бери троих своих, молодого оставь Фомину.

— Есть.

— Фомин. Дом, канава, северная горловина. Станет машина у рампы — к ней должен быть проход. Больше ничего не держать.

— Слушаюсь! — Фомин уже поворачивался к своим. — Караул — на рампу! Титов — к горловине, за угол! Головы ниже мешков!

Титов сунул в подсумок обойму, набитую длинными ловкими пальцами, подхватил винтовку и побежал по коридору, пригибаясь под окнами.

— Фёдор. Вагоны, запас, люди. Станет машина — грузиться без лишней минуты.

Петров кивнул и, прежде чем начать, спросил о деле, как спрашивал всегда:

— Обратно как пойдём, Михаил Викторович? Через мост опять шагом?

— Как Белов скажет. Машина его.

— Тогда так. — Петров посмотрел в сторону жилья. — Носилки одни. Лежачий один, да Борис Иванович. Вот это не готово.

— Вторые сделаю, ваше благородие, — сказал от нар Осипов. — Из шинели… — Покраснел он до ушей, будто просил отпуск, а свою шинель уже расстёгивал.

Петров снял с гвоздя у двери путевой ключ и подержал его на ладони.

— Слезай, батюшка. Поехали.

— Я при ком, Михаил Викторович? — Павел поднялся от стены. — При Петрове или при Фомине? Они в разных местах.

— При Фёдоре. На погрузке ты мне нужнее, чем на сопке.

Присаживаться на дорожку Крылов в этот раз не стал. По этой примете я понял, сколько у нас времени, лучше, чем по свистку. Мы вылезли в окно жилья, проползли канавой до травы и в траве поднялись.