— Деревни, которые платят ему за защиту, не трогать. Ни подвод, ни постоя, ни фуража.

— «Не трогать» — кто не тронет? Вы? Ваша команда? Армия?

— Я и мои люди. За армию поручик не отвечает. Так и скажи.

— За армию поручик не отвечает, — повторил Павел. — Он спросит, сколько стоит обещание человека, за спиной у которого армия, за которую он не отвечает.

— Тогда покажи ему, чем собирался заплатить японец.

Крылов ждал нас в жилье у заднего окна. Окно выходило в канаву, канава — в траву, а за травой начиналась северная тропа, по которой Павел уже ходил с его людьми.

— Окно. Канава. До травы в рост не вставать, — сказал Крылов Павлу. — Сядь.

— Зачем?

— На дорожку.

Павел сел на ящик. Крылов сел рядом, положил руки на колени и стал смотреть в пол, а у окна солдат, набивавший обоймы, тихонько засвистел сквозь зубы что-то плясовое.

— Не свисти, — сказал Крылов, не поднимая головы. — Денег не будет.

Павел, которому этой ночью предстояло торговаться о деньгах, обернулся к солдату, и тот замолчал на полуноте. Потом Павел сунул планшет под пиджак, застегнулся на все пуговицы и перелез через подоконник. В канаве плеснуло, зашуршала трава, и стало тихо. Павла я однажды запер за то, в чём он не был виноват, а из-под моего замка его увели и вернули избитым. Теперь я отправлял его одного к человеку, который ничего ему не был должен, с бумагой, за которую японцы убили бы его на месте.

Около полуночи часовой у крыльца крикнул:

— Ваше благородие! С площадки идут! С белым!

Я подполз к щели над столом. Из темноты за приёмным путём в слабый свет от крыльца медленно выходил человек с палкой, на которой висела белая тряпка — судя по бахроме, полотенце. Шёл он не прячась, палку держал высоко, и фуражку я узнал раньше лица: телеграфистская, та самая, которую Павел запомнил в ночь, когда его уводили. Потом человек вошёл в свет совсем, и я увидел узкое лицо, редкие усы и карандаш за ухом. Карандаш так и торчал у Данилова за ухом, будто он на минуту отошёл от аппарата поужинать.

Впустил я его до порога и не дальше. Фомин встал у двери с винтовкой. Крылову я шепнул смотреть на восток, пока гость будет говорить: гость был из тех, кто говорит долго. Борис Иванович вышел из аппаратной с лампой в здоровой руке, увидел, кто стоит на пороге, и поставил лампу на пол.

— Добрый вечер, Михаил Викторович. Борис Иванович, моё почтение. — Данилов снял фуражку, подумал и надел обратно. — Вы только не стреляйте, господа. Я нынче с полотенцем, а полотенце, сами видите, станционное, за него Борис Иванович с меня ещё спросит.

— Говори, с чем пришёл.

— С предложением. — Данилов переложил палку в другую руку. — Капитан Сакаи велел передать: рабочих отпустят. Господина Петрова, путейцев, всех, кто не военный. На север, по полотну, с вещами, никто их не тронет, капитан даёт слово. Нужен только поручик Ладыгин. Вы, Михаил Викторович. Один.

— А солдат? — спросил Фомин от двери.

— Про солдат мне не сказано, — ответил Данилов и улыбнулся Фомину приятно и виновато.

Цена была названа ясно: один поручик за всех, кто не носит винтовки. С секунду я взвешивал её всерьёз. Путейцы Петрова воевать не нанимались, одного из них уже ранило, а по полотну до выемки пешком было часа полтора ходу. Только Сакаи покупал не путейцев. Солдат он в цену не включил, про машину промолчал, а дом, из которого ушли бы путейцы и увели бы поручика, Фомину пришлось бы держать без меня до той самой машины, про которую Сакаи молчал.

Ответил я Данилову в четыре слова. Ни одного из них Вера Николаевна не приняла бы к передаче по телеграфу.

Данилов моргнул.

— Так и передать?

— Так и передай.

— Слово в слово не возьмусь, Михаил Викторович. — Он развёл руками, и полотенце качнулось. — Капитан по-русски говорит лучше нас с вами, а этих слов, боюсь, не знает, придётся объяснять. Может, записочку? Я снесу, мне не трудно.

— Записок не будет.

Борис Иванович поправил очки.

— Георгий, — сказал он. — Кодовая книга числится за разъездом. Вы её унесли.

Данилов покраснел — впервые за весь разговор — и посмотрел не на него, а на свою палку.

— Про книгу, Борис Иванович, мне ничего не велено.

— Значит, так и запишу: не возвращена. — Борис Иванович вынул из кармана книжку, раскрыл её, прижав перевязанной рукой к груди, и записал, а подумав, дописал ещё строку. — И полотенце.

— Фомин, проводи. До площадки. Пусть идёт лицом к нам.

— Пошёл! — Фомин шагнул на крыльцо. — До площадки! Полотенце выше!

Данилов попятился с крыльца в темноту, держа палку над головой, и белое качалось над ним, пока не пропало за рампой. Крылов неслышно подошёл ко мне со спины.

— Пока он болтал, у склада ходили. Человек шесть. К тупику.

Значит, полотенце было не только для разговора. К утру пойдут.

Павел вернулся часа через два тем же окном, мокрый до колен, с травой в волосах. Планшет он отдал мне сразу, ещё не отдышавшись. Планшет был пустой.

— Бумагу Купец оставил себе. — Павел сел на пол у стены. — Велел прочесть её вслух, при своих, а печать смотрел сам, долго.

— Условия?

— Передал оба. Про армию он переспросил дважды. Потом сказал… — Павел помолчал, как молчал всегда перед грубостью, и перевёл: — Японец хотел убить его даром, а русский просит помочь за деньги. Русский честнее. За деньги он поможет. Сколько — скажет, когда вы выйдете, и цена вам не понравится.

— Когда поможет?

— Не этой ночью. Ночью его люди в чужую драку не пойдут. Ударит, когда японцам будет некуда смотреть, кроме вас. — Павел поправил рукав. — Это его слова. Я их не сокращал.

Обещание было. Удара не было, и когда он будет, решал не я, а японцы у склада ждать не собирались.

— При ком мне теперь, Михаил Викторович?

— При мне.

Борис Иванович стоял в дверях аппаратной, держась здоровой рукой за косяк. Лицо у него было серое, на повязке проступило свежее пятно: днём он сам таскал журналы и, видно, разбередил руку.

— Борис Иванович, идите в жильё. К раненым. Пока ноги держат.

— В три часа проверка линии, — сказал он и ушёл к аппарату.

В три часа он отстучал вызов в мёртвую линию, записал, что Хайчэн не отвечает, и стал собирать ящик. Когда я вошёл в аппаратную, пригибаясь под щелью над столешницей, он сидел за своим столом и вязал бечёвкой стопку журналов. Стопку прижимал локтем раненой руки, а узел затягивал зубами. Ящик у его ног был уже полон: журнал движения, книга расписок, жестяная касса с висячим замком. Станционный экземпляр лежал на краю стола, под пресс-папье, там же, где вчера утром.

— Помочь?

— Не надо. — Он затянул узел и выпустил бечёвку изо рта. — Четверть часа, и можно выносить.

— Выносить будут путейцы. А вы идёте сейчас. В жильё.

Борис Иванович поднял на меня глаза поверх очков.

— Сейчас не пойду.

— Пока Данилов махал тут полотенцем, у склада собирались. Пойдут до света, и пойдут сюда: окна аппаратной у них первые.

— Первые, — согласился он. — Поэтому отсюда сначала выйдут люди. Потом ящик. Потом я.

— Борис Иванович. Рука у вас одна, вторые сутки вы не спите, а днём ещё и разбередили рану. Если японцы войдут в дом, я буду смотреть на вас, а не на дверь.

— Не смотрите на меня. Смотрите на дверь. — Он положил здоровую ладонь на ящик и помолчал, будто сверялся с чем-то, написанным внутри. — Разъезд числится за мной, поручик. Как ваши солдаты за вами. Первый поезд отправлял я. Перегон закрывал я. Разрешение Белову подписывал я, и обратная бумага, — он кивнул на пресс-папье, — тоже моя. Пока на разъезде остаётся хоть один человек, разъезд не сдан. Уйду раньше — кто его сдаст? Вы его не принимали.

— Сдавать его некому.

— Значит, сдам по описи сам себе. — Он поправил очки. — Однако опись тут ни при чём. Начальник разъезда уходит с разъезда последним. Вы вчера у вагона Вере Николаевне то же самое говорили, своими словами, я у будки стоял и слышал: последним уезжает тот, кто решал, кому ехать первым. Кто на этом разъезде решал, кому ехать первым, поручик?