На хвосте кто-то закричал «ура» и тут же осёкся.

— По местам, — сказал я, сколько хватило голоса. — Винтовки зарядить. Смотреть в гаолян.

Крылов вышел из стеблей у межи со своими двумя и пошёл к поезду по откосу, не торопясь, как ходил по двору Каменного. Свои у него были все. На хвосте одному из наших штыком распороло ладонь, ему уже мотали тряпку. Больше никого не задело.

— Семь их, — сказал Крылов. — Трое ушли вдоль насыпи, за межу. Одного несли.

— Офицер?

— Один. Этот. — Он посмотрел на Мори у колеса, потом на моё горло и встал рядом, ничего больше не говоря.

Ильин шёл от будки, держа кружку обеими руками, чтобы не расплескать. Чай в ней был беловский, из его чайника. Ильин протянул кружку мне. Я отпил, и горло обожгло так, что слёзы выступили, а Ильин стоял и ждал, пока я допью.

Белов спустился из будки на балласт и обошёл машину кругом, глядя на неё, а не на мёртвых. На обшивке котла, на дымовой коробке, на будке белели свежие щербины от пуль; каждую он трогал пальцем.

— Михаил Викторович. Стоять тут нечего, она под парами дрова жжёт. — Он вытер палец о штаны. — К Каменному бы.

Я смотрел на гаолян, в котором пропали трое, и на гребень, где только что стоял Купец. В той жизни мы поднимали двумя кранами упавший с моста вагон, и мой кран взял его подозрительно легко — на треть легче, чем выходило по расчёту. Крановщик обрадовался, а я остановил подъём: треть веса не могла пропасть, она висела теперь на втором кране, а второй кран стоял на краю откоса, который уже пополз. Здесь тоже не хватало веса. Где-то висела остальная тяжесть, и я не видел где.

— Михаил Викторович. — Белов поднял голову от машины. — Едем или стоим?

— Конный! — крикнули с хвоста. — С севера!

По насыпи от Каменного скакал верховой. Сидел он без седла, низко пригнувшись к шее лошади, обрезанная постромка болталась у неё на боку, а одна рука у него белела на груди косынкой. Однорукий Фомина. Он что-то кричал издалека, но ветер уносил слова в гаолян, а потом он подскакал к хвосту, осадил лошадь так, что из-под копыт брызнул балласт, и закричал, не дожидаясь, пока я подойду:

— Каменный горит!

Лошадь под одноруким ходила боком и роняла с удил пену на балласт, а он всё показывал здоровой рукой на север, будто без него мы не нашли бы, где Каменный. Над гаоляном, за тополями у дороги, поднимался дым. Утром на том месте курился серый хвостик над трубой кухонного вагона, а этот дым был чёрный, густой, с бурым подбоем, и ветер клал его набок длинной полосой. Телеграфные столбы уходили вдоль насыпи к разъезду, а дым стоял ровно там, где они кончались, — над станционным домом, над аппаратом.

— С востока пришли, полем, — говорил однорукий, задыхаясь, будто скакал не на лошади, а на своих двоих. — Пешие. Во двор вошли, склад подпалили. Ефрейтор у дома держит, меня к вам послал. Постромку у китайцев на подводе обрезал, седла не нашлось…

— Кто в доме?

— Не могу знать, ваше благородие. Из окон стреляли.

Вот где висела остальная тяжесть — у меня за спиной. Ложный график для Сакаи я писал сам, а стояло в нём, где сегодня будет мой поезд и когда, значит, и где его не будет. Я увёл с Каменного поезд и винтовки, да ещё рассудил при этом, что японцу нужны мои поезда, а не котлы Марьи Тимофеевны. Рассудил я плохо, а платили за это теперь другие.

— Едем, Савелий. Назад, на Каменный, без остановки.

Голос после пальцев Мори вышел сиплый, чужой, но Белов полез в будку раньше, чем я договорил.

У хвоста двое наших стаскивали с убитых японские винтовки, а у кривой ещё один, молоденький, с рыжими ресницами, лёг на балласт и тянулся рукой под защитную платформу, к шпале, где лежал револьвер Мори.

— Трофеи бросить! Все по местам!

Винтовки полетели на откос. Ильин, не говоря ни слова, подал снизу в будку свою кружку; Белов поставил её на полку к чайнику и взялся за регулятор. Машина коротко свистнула, по составу лязгнули буфера, и поезд пошёл — тендером вперёд, с рабочей платформой в голове, а защитная со своими шпалами поехала теперь сзади. Рыжий у кривой вскочил, когда мы уже тронулись. Он бежал за нами по шпалам, спотыкаясь, с таким лицом, будто его оставляли тут одного на всю войну, хотя шли мы пока шагом.

— Зимин! Руку давай!

С защитной ему протянули сразу две руки. Он ухватился, взлетел на доски животом и долго лежал так, не веря, что успел. Однорукий бросил лошадь и полез на рабочую. Лошадь бежала за нами по откосу с полверсты, волоча обрезанную постромку, потом встала и опустила голову к траве.

В будку я влез одним рывком, и горло засаднило от первого же глубокого вдоха. Планшет Мори на ремне бил меня по бедру. Я сел на ящик у тендера, зажал револьвер коленями, откинул дверцу и стал выбивать шомполом стреляные гильзы по одной. Гильзы со звоном падали на железный пол и раскатывались Белову под сапоги.

— Гильзы мне под ноги не сыпьте, — сказал Белов, не оборачиваясь. — Наступлю, поеду, а она без машиниста ходить не обучена.

Новые патроны я вставлял по одному, нащупывая гнездо большим пальцем, — все семь; ещё семь осталось в подсумке. Быстро мы не шли. Тендером вперёд, с платформой перед носом, Белов видел путь только сбоку, поверх дров, и гнать вслепую не стал, а я не стал его просить. Перегон был наш: Борис Иванович утром обещал никого на него не выпускать, пока сам не даст знать о нашем возвращении. Если Борис Иванович ещё мог кому-нибудь что-нибудь дать знать.

Крылов лежал впереди на рабочей платформе между ящиками и смотрел на Каменный. Разъезд вырастал из гаоляна понемногу: сначала водокачка, потом крыша станционного дома, целая, а правее, там, где стоял склад, — огонь. Ветер тащил дым со склада через пути, на дом, оттого с перегона и казалось, будто горит аппаратная. Не доезжая полверсты до горловины, Белов закрыл регулятор и стал. Почти сразу в тендер звонко ударило, потом ещё раз, а самих выстрелов за шипением пара я не расслышал.

Крылов, пригибаясь, прибежал вдоль поезда по нашей, западной стороне и встал у ступеньки будки.

— Склад горит. Крыша. — Он перевёл дух. — В тупике телега. Поперёк пути.

— Стреляют откуда?

— Из мастерской. Вспышки видел. Из-за склада тоже бьют. Не видел, слышал.

— У дома?

— Свои. Из окон бьют во двор. Фомин, думаю.

Белов повернулся ко мне от окна. Лицо у него было серое, седые брови сошлись так, что из-под них не стало видно глаз.

— Теперь вы мне скажите, Михаил Викторович, куда я её ставлю. Точно скажите. «Во двор» — это не место, и «к своим» — тоже не место.

— В тупик. Телегу продавишь?

— Телегу продавлю, если это телега. — Он помолчал. — А если под ней рельс положен или шпалы навалены, рабочая сойдёт с рельсов, за ней тендер, и будете вы её поднимать домкратами, под огнём, а я буду на вас из будки смотреть. В то, чего не вижу, я не поеду. Она вам не таран.

— Антон?

— Телега. Колёса видел. Под ней чисто. — Крылов подумал. — До кухни чисто. Кухня дымит.

— Продавлю, — сказал Белов. — Дальше.

— Дальше до кухонного вагона. Не доходя сажени — стоп. Встал и стоишь.

— Стоять-то зачем? — Белов взялся за регулятор, будто его уже отнимали. — Она под огнём стоять не любит, вы утром видели. Из мастерской по котлу дадут…

— Дадут. — Обещать ему, что не попадут, я не стал: утром на ней прибавилось щербин, которые он все до одной перетрогал пальцем. — Встанешь в тупике — весь поезд станет стенкой между двором и домом. Прикроешь проход к дому, а за этой стенкой я поведу людей к аппарату и обратно. Защитная станет хвостом к мастерской, шпалами к ней, на ней будут стрелки. Больше мне от машины ничего не надо: довезти и встать.

— А склад? Там ведь Петров со своими, поди.

— Склад потом. Сначала дом.

Белов посмотрел на дым, потом на свои руки.

— Довезти довезу, — сказал он. — И встану. А дальше уж ваше дело: рук у неё нет людей носить. — Он повернулся к топке. — Артём, поленья давайте помельче. И дверцу прикройте.