Межа выходила из гаоляна к насыпи чуть позади хвоста. Где-то возле неё, сбоку, лежал Крылов. Сколько я ни смотрел, гаолян там стоял как везде — ровный, неподвижный, без единой примятой полосы.

— Ильин. Лопату. За мной.

Я спустился на балласт с ломом из ящика и пошёл к кривой, к ближнему стыку, Ильин с лопатой за мной. Дальше двух стыков от платформы я заходить не собирался. Простучал рельс у накладки, присел, заглянул под подошву, постучал снова: руки делали это сами, в той жизни я простучал этих стыков столько, что хватило бы на весь Транссиб. Ильин копнул балласт у шпалы, для вида, но аккуратно, потом по привычке потянулся к поясу, где всегда висела кружка, нашёл пустой ремень и опустил руку. Гаолян молчал. В поле справа крикнула перепёлка, ей ответила другая.

Выстрел ударил из гаоляна совсем близко, и пуля звякнула о рельс у моего сапога.

— На платформу!

Ильин бросил лопату, я — лом. Я гнал его перед собой, пока он не схватился за борт, а сам полез следом. Сзади ударили ещё, вразнобой, в шпалу под моей рукой глухо ткнулась пуля. За тридцать лет на дороге я не видел, чтобы хоть что-нибудь пришло точно по графику — ни кран, ни начальство, ни жалованье. Японец пришёл.

— Огонь по гаоляну! По вспышкам!

Наши ударили с обеих платформ. Лязгали затворы, гильзы сыпались на доски и звенели. Гаолян отвечал из глубины, с трёх-четырёх мест, и пули шли низко, по шпалам и мешкам: из прорванного мешка над моей головой потекла песчаная струйка, сыпалась мне за ворот. Я считал вспышки. Их было меньше, чем я ждал, а ждал я всех, кто есть у Сакаи, и его самого.

— Осипов! Ещё один с ним! На правый борт, поле держать!

Потом они вышли. Не цепью, как я рисовал себе ночью, а кучками и в разных местах: двое-трое выскочили из стеблей впереди, у кривой, и побежали по откосу к голове моей платформы, ещё несколько — к хвосту, к рабочей платформе, а из гаоляна по нам продолжали бить, не давая высунуться. Первых я встретил сам: выстрелил дважды поверх шпал, передний споткнулся и покатился по откосу вниз, остальные легли за насыпью. У хвоста закричали наши, там тоже стреляли почти в упор.

Сзади, от межи, ударило часто и зло — Крылов. Огонь из гаоляна сбился и пошёл вразнобой, а потом повернул назад, туда, откуда его никто не ждал. Теперь у тех, кто вышел к насыпи, за спиной был Крылов, а впереди поезд, и назад им дороги не было.

У кривой, в первой кучке, поднялся широкий, без фуражки и уже без перевязи, и закричал своим, рубя воздух ладонью. Брови у него сошлись над переносицей в одну черту, как тогда под навесом у Купца. Мори. За ним я искал другое лицо — то, что улыбалось мне с фотографии над шахматной доской, — и не находил его ни у кривой, ни у хвоста, ни на краю гаоляна.

Японцы добежали до насыпи и прилипли к ней. Под самым откосом, у колёс, их не доставали ни мои, ни хвостовые: чтобы выстрелить вниз, надо было перегнуться через борт, а кто высовывался, по тому сразу били снизу. Колёса стали границей, они сидели за ней, а мы над ними. Потом между колёсами рабочей платформы что-то зашевелилось: двое ползли под ней на правую сторону, туда, где у борта лежали Осипов с соседом и смотрели в поле, а не себе под ноги.

Я поднял руку — левую, правая была занята револьвером, — и держал её над шпалами. Из будки сквозь стрельбу долетел голос Белова:

— Яков, песку. Прошу вас.

— Чего?

— Песку вам говорят!

По всему составу дёрнулись и лязгнули буфера, и поезд медленно, тяжело пополз назад. Под рабочей платформой закричали. Двое выкатились из-под неё на правый откос, прямо под винтовки Осипова с соседом. Один сразу лёг, второй успел встать на колено и выстрелить, пуля ушла в небо, а больше он ничего не успел. Я опустил руку. Поезд встал, клапан запел снова.

Мори понял, что это значит, раньше своих. Платформа отошла от кривой, между ним и её передним брусом теперь лежал голый балласт, а позади был Крылов, и ждать ему стало нечего. Он вскочил и побежал прямо на меня, по шпалам, а за ним поднялись ещё двое, со штыками. Я выстрелил, передний из двоих сел на рельс. Вторую пулю я послал в Мори и не попал. Мори на бегу ответил из револьвера, пуля ударила в мешок у моей щеки, песком хлестнуло по глазам. Я стрелял ещё, не видя, попадаю ли, пока курок не щёлкнул по пустой гильзе: все семь ушли.

Мори схватился за верхнюю шпалу и перевалился через неё ко мне на платформу.

Второго японца, который лез со штыком через левый борт, встретил Ильин — коротко, снизу, одним движением, будто сбрасывал с платформы мешок. Мори упал на колено у моих ног и вскинул револьвер. Я ударил его плечом раньше, чем он выстрелил. Выстрел грохнул над самым ухом, я оглох, в голове зазвенело. Вдвоём мы перевалились через левый борт и упали на балласт у самого колеса.

Мори оказался сверху. Он был тяжелее меня, широкий, жёсткий, как мешок с мокрым песком, от него пахло потом и порохом. Револьвер у него при падении выбило о рельс, и тот отлетел под платформу, к самой шпале. Мори его не искал. Он взял меня за горло обеими руками и надавил большими пальцами под кадык.

Я упёрся ему левой ладонью в подбородок и не сдвинул его ни на вершок: этим плечом я только что приложился о балласт, и рука толкала вполсилы. В глазах темнело с краёв, будто кто-то прикручивал фитиль. Мори что-то говорил сквозь зубы, коротко, одно и то же, и переводчик мне для этого не требовался.

Правая рука была свободна, а в ней всё ещё был пустой револьвер. Я перехватил его за ствол и ударил Мори рукоятью в голову. Удар пришёлся по скуле и соскользнул; Мори только мотнул головой и надавил сильнее. Второй пришёлся в висок. Пальцы на горле ослабли, я ударил третий раз, вывернулся из-под него, сам не знаю как, и бил, пока он не перестал шевелиться.

Мори лежал на боку у колеса, щекой на балласте, и брови у него так и остались сведены в одну черту.

Я сел, привалившись спиной к колесу, и долго не мог вдохнуть, а когда вдохнул, меня согнуло кашлем пополам. Стрельба шла уже в стороне. У хвоста японцы, сколько их там оставалось, оторвались от насыпи и побежали вдоль неё на север, мимо межи, пригибаясь и волоча одного под руки. Крылов бил им вслед из гаоляна, хвостовые — с платформы. За межой они нырнули в стебли и пропали. Стало слышно, как над котлом поёт клапан.

Сверху, через борт, свесился Ильин с винтовкой. Штык у него был тёмный.

— Ваше благородие… Чаю?

— Потом. — Голоса у меня не было, вышел один сип.

У Мори через плечо на ремне висел кожаный планшет, сбившийся на спину. Я расстегнул пряжку непослушными пальцами и заглянул внутрь. Там лежали сложенные листы, исписанные столбиками мелких знаков сверху вниз, карандашом и тушью, и ни одного слова я разобрать не мог. Один лист был не такой, как прочие: мягкий, сложенный в несколько раз и потёртый на сгибах, знаки на нём были писаны кистью, а внизу стояла красная печать. Читать всё это было некому. Единственный мой переводчик ночью ушёл из кладовой, а Лю Шэн разговаривал со мной только голосом Павла. Я застегнул планшет и надел ремень себе через правое плечо.

— Конные! — крикнули с хвоста. — На гребне!

Над гаоляном, на голом гребне, стояли всадники. Они не скакали вниз, а стояли длинной неровной цепью и смотрели. Было их больше, чем японцев сегодня у поезда. Посередине на крупной лошади сидел грузный человек в шёлковой куртке, блестевшей на солнце. На хвосте повернули винтовки к гребню.

— Не стрелять!

— Ваше благородие, так хунхузы же…

— Купец, — сказал я. — Он опоздал. За это заплачено.

В той жизни так приезжала на крушение комиссия из управления дороги: когда пар осел, кран стоит, вагоны на рельсах, и можно спрашивать, почему так долго. Купец явился ровно тогда, когда кончилось купленное у него опоздание, ни минутой раньше. Он долго смотрел вниз — на поезд, на насыпь, на тела у колёс, — потом поднял руку, и вся цепь развернула коней и ушла за гребень, не торопясь.

Я поднялся, держась за подножку, и пошёл вдоль поезда. Тела лежали у колёс моей платформы, под хвостом, на откосе у кривой — там, где кого застало. Вместе с теми, кто ушёл, японцев сегодня было десятка с небольшим, и вёл их один офицер. Сакаи среди них не было, ни живого, ни мёртвого: я посмотрел в каждое лицо.