На Каменном оставались Фомин с обоими легкоранеными, станционный караул, Вера Николаевна, Борис Иванович и склад. Японцу нужны были мои поезда, а не котлы Марьи Тимофеевны, — так я рассудил, и рассудил быстро: каждая винтовка, оставленная здесь, была винтовкой, которой не окажется у изгиба. Фомин выслушал — склад, аппарат, кухня, чужих через пути не пускать, — сказал «слушаюсь» и пошёл расставлять своих двоих, хромого и однорукого, с таким лицом, будто расставлял роту.

— Ляжешь у межи, — сказал я Крылову. — Начинаешь, когда они выйдут из гаоляна к насыпи. Не раньше. Назад в гаолян их не пускать.

— Есть. — Он помолчал. — Лягу сбоку. По самой меже они пойдут.

— Сбоку.

Крылов сел на кучу старых шпал за складом, на дорожку, его двое присели рядом. Потом он взял Жука под передние лапы, поставил перед собой и заговорил тем неторопливым голосом, каким говорил только с ним.

— Ты, Жук, опять остаёшься. Не обижайся. Пёс при кухне — тоже пост, и пост ответственный: часовой отвечает за вверенное имущество, а у Марьи Тимофеевны одних котлов три. Чужих не пускать, своих не кусать, без нужды не лаять. Повтори.

Жук лизнул его в нос.

— Неправильно, — сказал Крылов, отдал щенка Марье Тимофеевне и повёл своих в гаолян.

Петрову я сказал у рабочей платформы, где люди Лю вчера поставили ящики к бортам.

— Артель сегодня не нужна, Фёдор. Едем к изгибу смотреть. За ящики сядут солдаты.

Петров спросил, что требуется у изгиба, смотреть путь или работать, и, услышав «смотреть», больше ничего не спрашивал. Он снял с крюка на борту путевой ключ, подержал в руке и повесил обратно.

— Повиси, родимый, — сказал он ключу. — Тебя сегодня не зовут.

На меня он так и не взглянул и ушёл к рампе, к своим. Мой старший крановщик в той жизни уходил с откоса точно так же, когда его кран забирали соседней дистанции: молча, не оглядываясь, а потом неделю здоровался со мной только по служебным вопросам.

Солдаты садились на рабочую платформу без фуражек, в одних рубахах. Винтовки клали на пол под борт, а лопаты, наоборот, ставили так, чтобы черенки торчали над ящиками: из гаоляна должна была смотреться артель, а не рота. Осипов уселся с краю, потрогал грудь, где под рубахой шуршала клеёнка, и покраснел, увидев, что я смотрю.

— Дописал, ваше благородие. Про кашу. — Он подумал. — Две страницы вышло. Про крышу три раза спросил: чем крыли, кто крыл, не течёт ли.

— Хватит и одного.

— Так она… она на один не ответит. Она сухо пишет.

— Тогда пусть будет три.

Ильин обходил обе платформы с котелком. Его кружка шла по рукам, от солдата к солдату, а потом возвращалась к нему пустая. Последним он полез было к будке, но Белов позвал меня раньше.

Белов ночевал в будке: на щеке у него отпечатался шов рукава, глаза покраснели. Он стоял у водомерного стекла и постукивал по нему ногтем. Сучков протирал своей чистой тряпкой поручень, Гусев на тендере перекладывал дрова, а сухие рукавицы, приготовленные с вечера, торчали у него из-за пояса.

— Готова, — опередил меня Белов. — Вода по стеклу, пар держит, дрова сухие.

— Дрова, Савелий, — подал голос Гусев с тендера, — нижние сыроваты. Их потом?

— Потом. — Белов повернулся ко мне. — Ну?

— Встанешь у изгиба. Начнут стрелять — стоишь, пока не махну. Поезд сегодня — крепость, Савелий. Крепость стоит.

Белов ответил не сразу.

— Крепость стоит, — сказал он наконец. — А она ездит. Вы её в крепости не записывайте, Михаил Викторович, ей колёса не для того поставлены.

— Пусть ездит. Когда махну.

— Это после. — Он вытер руки ветошью, хотя руки были чистые. — Вы мне сперва скажите, где она у вас встанет.

— На изгибе.

— На самом изгибе рабочий поезд никто не ставит. Встают перед кривой, на прямом: машинисту из будки видна артель, а на кривую артель идёт пешком. Встану на кривой — кто за нами неделю смотрел, сразу поймёт, что я не артель привёз. Это раз. А два — на кривой я вашу платформу из будки не увижу, котёл закроет. Как вы мне махать станете? В трубу?

Возразить было нечего. Рабочие поезда у места я ставил сотни раз и ставил именно так, а сегодня забыл: голова была занята межой, гаоляном и Сакаи.

— Встанешь перед кривой. Платформа — у самого её начала.

— Так. — Белов кивнул, будто подписал наряд. — Дальше. У места рабочий ставят на винты, весь, а машинист сбавляет пар, чтоб дрова зря не жечь. Так положено, и я всегда так. А вам надо, чтобы она пошла, как махнёте. С винтов она сразу не пойдёт: пока ваши солдатики открутят, по нам десять раз попадут. Значит, винты не крутим. Держу её своим тормозом, реверс заранее назад, пар не сбавляю. Снаружи не видать. Клапан, правда, петь будет.

— Пусть поёт.

— У рабочего он тоже поёт, — согласился Белов. — Если машинист дурак.

— Назад — не дальше двух сажен. И только когда махну. Сам не трогай, что бы там ни было.

Белов скомкал ветошь и долго смотрел в переднее окно будки, на защитную платформу, на шпалы, уложенные в два ряда.

— «Что бы там ни было» — это как? — спросил он. — Шпалы у вас спереди. А сбоку у неё что? Начнут бить по котлу — котёл у неё один, Михаил Викторович, второго ей никто не родит. Уведу я её, вы хоть что.

— Уведёшь — японцы уйдут обратно в гаолян, а Крылов со своими останется у них за спиной один. Поднял руку — назад на малом. Опустил — стой. Больше ничего.

— А если махать некому станет?

Сучков перестал тереть поручень и посмотрел на меня.

— Тогда уводи, — сказал я. — Сразу, не жди.

Белов помолчал, потом снял с полки над головой свой чайник, потряс — внутри плеснуло — и поставил обратно, ближе к краю, чтобы был под рукой.

— Две сажени, — сказал он. — На две можно.

Снизу, со ступеньки, в будку заглянул Ильин: брови сдвинуты, в одной руке котелок, в другой кружка.

— Чаю?

— У меня свой, — сказал Белов.

Ильин не уходил. Он посмотрел на свою кружку, потом обвёл глазами будку, железную, с полкой и с чайником на полке.

— Савелий… Пусть у вас постоит. Там побьют.

Белов взял кружку, повертел, оглядел вмятину, будто прикидывал, нельзя ли её выправить, и поставил на полку рядом со своим чайником.

— Тут ей ничего не будет. Иди.

Борис Иванович ждал у выходной стрелки с часами в руке и с книгой под мышкой.

— Перегон ваш до изгиба и обратно, поручик, — сказал он, глядя на часы, а не на меня. — Дашичао никого на него не выпустит, пока я не дам знать, что вы вернулись. — Он поправил очки. — Однако вернуться надо засветло. Ночью я на станцию никого не приму, пока не увижу, кто едет.

Вера Николаевна стояла на станционном крыльце и, когда я проходил к платформе, спустилась на одну ступеньку.

— Срок прежний, Михаил Викторович. До вечера.

— Помню.

— Побег Павла Чэня ничего не доказывает. — Она говорила тихо, чтобы не слышал часовой. — Он доказывает только, что ваш замок открывается.

Она поднялась обратно и ушла в дом, не дожидаясь, что я отвечу.

Я влез на защитную платформу и встал впереди, за шпалами, где Белову из будки была видна моя голова. Со мной на защитной стояли Ильин и ещё несколько человек, остальные сидели на рабочей платформе за ящиками. У тормозных винтов обеих платформ стояло по солдату; Белов весь вечер учил их крутить винт, а остался недоволен обоими. Машина коротко свистнула, по всему составу лязгнули буфера, и Каменный пополз назад: сначала рампа, потом склад и водокачка, а последней за гаоляном пропала труба кухонного вагона, над которой Марья Тимофеевна уже развела дым.

Шли шагом, рабочим ходом. Гаолян слева подбирался к насыпи всё ближе и у изгиба встал вплотную к подошве откоса — выше человека, сизый от пыли. Над ним, дальше к востоку, тянулся голый гребень, а за гребнем сопки. Справа до самых тополей у дороги лежало пустое поле, где спрятаться было негде ни нам, ни японцам. Белов остановил, как договорились: машина на прямом, моя платформа у самого начала кривой. Буфера сошлись и разошлись. Над котлом тонко, на одной ноте, запел клапан.