— Салов! Что видел?

— Видал, ваше благородие. — Шея у Салова опять была чёрная от копоти, по ней текли светлые дорожки пота. — Мальчишку ихнего через седло кинули, ещё в воротах. Я по тем стрелять не стал. В него бы и попал.

Белов ждал у будки, и в кулаке у него было что-то медное. Машина дышала под парами, Гусев в будке один кидал в топку дрова.

— Савелий. Оттяни базу к стрелке, подальше от огня. На стрелку не вылезай. Петров даст людей на тормоза.

— Оттяну. — Белов не двинулся. — Я в мастерской был, пока там крыша держалась. Пусто. Верстак, тиски и вот это. — Он разжал кулак. На ладони лежал кран с тендера, притёртый наполовину, ещё в пасте. — Яков бы его не бросил. Он его с вечера из рук не выпускал. Его взяли.

Брови у Белова были опалены, ладонь в саже.

— Пустите меня за ним. Гусев её подержит.

— Нет. Пешком за конными, ночью, по гаоляну — найдём только засаду.

— Тогда вы мне скажите. — Белов не повышал голоса. — Вы велели её готовить ко всему. Я готовил. Двадцать лет на машине, а помощника у меня из-под носа ни разу не уводили. Машину бы увели, я бы понял: машина железная, её поставят на запасный путь, она и постоит. А он мне кран притирал. — Кран в его кулаке оказался у меня перед лицом. — Где вы были, Михаил Викторович, когда его брали?

Я не ответил.

Белов подождал ещё, будто ответ мог прийти с опозданием, как поезд, потом поднялся в будку и положил кран на полку, рядом с ветошью.

— Гусев. Будьте добры, дров.

Помощника у него не было, и он управлялся один: регулятор, реверс, тормоз, а между делом высовывался из будки и глядел назад, где у ручных тормозов уже стояли люди Петрова. База лязгнула и медленно поползла вдоль тупика, подальше от огня, и встала у самой стрелки.

У подвод меня поймал Павел. Пиджак у него был разорван по шву, лицо в саже, но рукав он поправил и тут.

— Господин Лю не может найти племянника.

Лю Шэн ходил между подводами с фонарём и звал, повторяя одно короткое слово на разные голоса, то громко, то совсем тихо, словно парень мог забиться под телегу, а громкого испугаться. Возле крайней подводы лежала в грязи корзина, ремешок на ней был завязан двойным узлом. Лю поднял корзину, прошёл вдоль своих, заглядывая каждому в лицо, а потом заговорил с Павлом быстро, без поклонов.

— Нет ещё одного, — сказал Павел. — Работника, которого господин Лю нанял на прошлой неделе. Он спал под навесом с краю. Убитых нет, господин Лю смотрел. Значит, увели.

Сучков, племянник Лю и работник, которого я ни разу не видел в лицо. Трое.

Со стороны дороги перестали стрелять. Ещё с полминуты наши били по темноте, потом Фомин гаркнул «Отставить!», и стало слышно, как за гаоляном, на восток, уходит много копыт, рысью, без всякой спешки. От станционного дома прибежал один из двоих, посланных к аппарату.

— Борис Иванович велели передать: аппарат цел, связь есть, барышня при аппарате. И ещё велели сказать… — Солдат сморщился, вспоминая. — «Однако база ходила без записи в книге».

— Скажи: на стрелку не вылезли.

Светало, когда навес догорел до столбов, а от мастерской осталась одна южная стенка с пустым окном. База у стрелки закоптилась с того бока, что был к огню, но вагоны стояли целые, все до одного, с запасом на платформах. Крылов со своими прибежал с горловины на выстрелы, когда за воротами уже никого не было, и до света ходил вдоль дороги. Теперь он присел у ворот над колеёй и долго водил пальцами по земле.

— Конные. Много. Ушли на восток. — Он поднялся. — Ваше благородие. На воротах.

У самых ворот торчал свежевбитый кол, а на колу, на гвозде, висел лист жёлтой бумаги, сложенный вдвое. Я снял его. Внутри столбиками шли чёрные знаки, а внизу стояла квадратная красная печать величиной с ладонь.

— Павел.

Павел поднёс лист к фонарю и прочёл про себя, шевельнув губами, потом поправил рукав и прочёл вслух, медленно, ничего не прибавляя:

— «Трое у меня. Кто хочет их обратно, пусть несёт серебро. Цену назову тому, кто придёт».

— Чья печать?

Ответил не Павел. Лю Шэн подошёл с фонарём, с корзиной на локте, глянул на печать и сказал одно слово, хрипло, будто знал его давно и не любил говорить вслух.

— Купец, — сказал Павел. — Атаман хунхузов. Русские его так зовут: он всё продаёт.

Платок у Корнеева почернел с первого раза. Пыли на козырьке не было, была сажа: от навеса у северной стенки остались одни столбы, обгоревшие до угля, и с них при каждом порыве ветра сыпалось на всех, кто стоял рядом. Корнеев приехал утром с попутным с севера — Вера Николаевна отстучала ему про налёт ещё до света — и с тех пор ходил по двору молча, будто принимал его после капитального ремонта и уже знал, что не примет. Постоял у столбов, заглянул в пустое окно мастерской, от которой осталась одна южная стенка, поглядел на базу у стрелки, закопчённую с одного бока, как чугунок. Я ходил за ним с непокрытой головой, в ухе у меня звенело, и я ждал, когда он начнёт спрашивать.

У машины он задержался. Белов стоял в будке на своём месте, Гусев кидал в топку дрова, а у левого окна, откуда обычно высовывался скуластый Сучков, было пусто. На полке рядом с ветошью лежал медный кран, притёртый наполовину. Корнеев поглядел на кран, потом на пустое окно, ничего не сказал и пошёл к станционному дому. Белов проводил глазами его, а потом меня.

В аппаратной Корнеев сел за стол Бориса Ивановича, не спросив, и Борис Иванович едва успел вытянуть у него из-под локтя книгу движения. Вера Николаевна сидела у аппарата прямая, как всегда, и не обернулась.

— Пишите, — сказал ей Корнеев. — «Ночью на Каменный налёт конных хунхузов. Сгорели навес и мастерская ремонтного двора. Подвижной состав цел, убитых нет. Уведены помощник машиниста Сучков и двое рабочих подрядчика». — Он поднял глаза на Бориса Ивановича. — Что ещё?

Борис Иванович положил книгу на угол стола, раскрыл на заложенной странице и придавил ладонью.

— Ещё база, господин капитан. Ночью она ходила по тупику к стрелке, а записи в книге нет. Горело — значит, надо было отвести, тут я ничего не говорю. — Он поправил очки. — Однако спросить разрешения было не у кого. Начальника команды искали и не нашли.

Корнеев сложил платок вчетверо и убрал в карман.

— Где вы были, поручик?

— На восточной тропе, господин капитан. За складом.

— Зачем?

— На соседнем разъезде вырезали артель. К нам могли прийти тем же манером. Крылова я послал на юг, к горловине, а восток пошёл смотреть сам.

— Один.

— Один.

— Ефрейтору вы сказали, что будете у себя.

Фомин, стало быть, встретил капитана у поезда раньше меня. Самая крепкая ложь та, в которой правды девять десятых: на разборе крушения машинист рассказывает всё как было, кроме одной минуты, когда отходил от крана, и комиссия ему верит — остальное сходится. Тропа за складом была, собаки в деревне лаяли, и шёл я туда один.

— Сказал, — ответил я. — Скажи я, что иду на восток один, за мной увязалась бы половина поста.

— Значит, ефрейтору вы солгали.

— Солгал.

— Далеко ходили?

— До деревни. Сидел у края, слушал собак.

— Долго слушали. — Корнеев повернулся к аппарату. — Вера Николаевна, допишите: «Начальник команды в момент налёта лично осматривал восточные подходы».

Ключ под пальцами Веры Николаевны остановился. Она подержала руку на весу, потом повернула голову — не к Корнееву, ко мне.

— Восточные подходы — это тропа за складом, у старых шпал, Михаил Викторович?

— У старых шпал.

— Благодарю.

Аппарат застучал. Ночью она стояла на крыльце и видела, куда я пошёл, а теперь сверяла увиденное с тем, что я сказал капитану, знак к знаку. Пока сходилось. Моя ложь уходила по проводу на север, буква за буквой, и вернуть её оттуда было уже нельзя.

— Бланк у вас хранится, Борис Иванович? — спросил Корнеев.

— Хранится, — сказал Борис Иванович. — На гвозде.