— Вот пусть и висит. — Корнеев встал и надел фуражку. — Двор вы, поручик, не удержали. Людей у вас увели из-под двойного поста, а начальник команды в это время слушал собак. Штабс-капитан Гриневич будет счастлив, он этого давно ждёт. — Он потёр переносицу. — Три дня. Вернёте людей и поставите двор на ноги — в докладе будет налёт, отбитый подвижной командой, и подпишу его я. Не вернёте — команды нет, вас под суд, а рапорт штабс-капитана я достану из стола и положу сверху. И этот бланк туда же.

— Выкупать казна будет?

— Казна хунхузам не платит. Как вы им заплатите, мне знать не нужно, и лучше бы я этого вовсе не знал. — Он взялся за дверь. — Три дня, поручик. Считая сегодняшний.

Считая сегодняшний, выходило до вечера двадцать шестого, а завтра, двадцать пятого, кончался срок Сакаи. Сроки у меня теперь шли пакетом, как поезда на однопутке: один ещё не прошёл перегон, а следующий уже стоит на входном.

Корнеев уехал через час. Белов ждал меня у крыльца, рядом с ним стоял Крылов.

— Отпустите меня за Яковом, Михаил Викторович. — Белов говорил тихо, как ночью. — Гусев с ней управится, она смирная, пока стоит.

— Нет. Ты при машине. К хозяину печати пойду я.

— А где он, хозяин?

Я посмотрел на Крылова. С утра Крылов ходил по следам от ворот на восток.

— До сопок дошёл. Дальше камень. Потерял.

— Так вы не знаете, — сказал Белов.

— Узнаю.

Белов постоял, глядя мимо меня на свою машину, у которой с утра никто не стоял у левого окна.

— Узнавайте скорей, Михаил Викторович. Без помощника она у меня долго не простоит. А я — и того меньше.

Лю Шэн за платой утром не пришёл, впервые с того дня, как мы сговорились. Павел сказал, что господин Лю затемно ушёл к себе в деревню и вернётся к вечеру. Весь день мы с Петровым разбирали головешки, а Салов носил от колодца вёдра в свою бочку, пока Марья Тимофеевна не сказала ему, что колодец у неё не казённый. Лю вернулся на закате. Подводы его стояли теперь за рампой, в поле, оглоблями к гаоляну, и люди его снова легли у своих костров.

Сам он сидел на оглобле, держа на коленях корзину с ремешком, завязанным двойным узлом. Я отдал ему плату за день, Павел записал выдачу.

— Лю Шэн. Ты утром узнал печать с одного взгляда. Где Купец?

Лю Шэн не улыбнулся и широкой ладонью, которой обычно показывал мне сады, не повёл. Сказал он немного.

— Господин Лю говорит, что печать Купца знают все от Дашичао до Хайчэна, — сказал Павел. — А где его лагерь, не знает никто.

— Спроси его, кто носит Купцу деньги.

Павел посмотрел на меня, потом на Лю и спросил. Лю Шэн долго молчал, наматывая на палец ремешок корзины. Потом заговорил тихо, глядя в землю, и говорил долго.

— Господин Лю платит Купцу за защиту, — сказал Павел.

— Всё. Слово в слово.

Павел поправил рукав, хотя рукав был в порядке.

— «Я плачу Купцу с того года, как купил первых мулов. Серебро ношу сам, по тропе в сопки, другим не доверяю. За это его люди не трогают мою деревню, мой сад и моих мулов на дороге. Русским я этого не говорил. Русские думают: кто платит хунхузам, тот и людей им продаёт, и такому работы не дают. Вчера я просил у вас навес для своих людей. Навес — не мой дом, за навес я Купцу не платил. Купец так и скажет, и это будет правда. Я платил, чтобы моих не трогали, а моего мальчика кинули через седло, как мешок проса».

Лю Шэн сидел, не поднимая глаз, будто ждал, что я сейчас скажу что-нибудь о его серебре. Я спросил о другом.

— Дорогу знаешь. Поведёшь?

Лю ответил сразу, и Павел перевёл сразу.

— Поведёт. Но вы пойдёте гостем, не войной. Деревни у тропы тоже платят Купцу. Если вы начнёте стрелять, Купец уйдёт в сопки, а жечь будут их.

— Пойдём гостями.

— Кто пойдёт гостями? — спросил Павел. — Вы один или ваши солдаты тоже?

— Все.

Крылов подошёл, пока Павел переводил, и присел на корточки у колеса.

— Ночью нельзя. Тропы не знаю. С рассветом.

— С рассветом.

Идти выходило так: восемь солдат во главе с Крыловым, Лю Шэн с Павлом и я, а Фомин с остальными шестью оставался держать двор, станцию и машину. Салова я записал в восьмёрку ещё с вечера, а на рассвете он стоял у своей бочки за кухонным вагоном в одной нательной рубахе и пробовал воду пальцем. Бочка была полная до краёв, на ободе лежало развёрнутое мыло.

— Ваше благородие. — Голос у него был обиженный заранее. — Я ж раньше всех встал. Как велели.

— Вижу. Мойся. Возьму другого.

Салов посмотрел на воду, на мыло, потом через двор, на рампу, где Крылов строил своих.

— Того мальчишку я в лицо видел, когда его через седло кидали, — сказал он. — Другой его не признает.

Он завернул мыло в тряпицу, сунул за пазуху и натянул поверх нательной рубаху.

— Вода подождёт. За день на солнце нагреется, к вечеру тёплая будет. Тёплой мыться — это ж барство. Марья Тимофеевна! Бочку мою — чтоб никто!

— Твою, голубчик, твою, — отозвалась из вагона Марья Тимофеевна. — Кто тронет, без каши останется.

Когда мы проходили мимо машины, Белов окликнул меня из будки.

— Михаил Викторович. Кран я не трогаю. — Он кивнул на полку. — Его работа, пусть сам и доделывает.

Сначала шли гаоляном, потом сухим руслом, а когда солнце поднялось на две ладони, начались сопки. Лю Шэн шёл впереди, как по собственному огороду, но Крылов всё равно пускал перед ним двоих и сам заглядывал за каждый поворот, прежде чем махнуть нам рукой. Я шёл в середине и чужую тропу своей не считал: где вода, где обходим деревню, далеко ли ещё — спрашивал у Лю через Павла и получал ответ короче вопроса. Непокрытую голову пекло, на подъёмах в рёбрах кололо, вдохнуть удавалось только наполовину, а в ухе звенело в такт шагам.

Две деревни мы обошли краем. У второй старик у ворот поклонился Лю Шэну, Лю Шэн ему, и ни один не сказал ни слова, а ворота за нами закрыли. Салов на каждом привале щупал за пазухой, на месте ли мыло.

— Ваше благородие, — сказал он на последнем подъёме, — а у Купца-то, поди, баня есть. Богатый ведь.

— Тише, — сказал Крылов.

С гребня Лю Шэн показал на соседнюю сопку: поверху, по самому плечу, тянулся частокол, тёмный от времени. Я велел Павлу спросить, станет ли Купец торговать с японцами. Лю Шэн ответил длинно, глядя на частокол.

— Господин Лю этого не знает, — сказал Павел. — Он говорит: Купец воевал с японцами в девяносто четвёртом году и с тех пор хочет им отомстить. — Павел помолчал. — И ещё он говорит: мстить Купец хочет так, чтобы ему за это заплатили.

С человеком, который хочет, чтобы ему платили за его же месть, торговаться можно. Знать бы ещё чем.

Ворота в частоколе были одни, широкие, под конного. Шагов за тридцать до них навстречу вышли пятеро с винтовками, а наверху, над воротами, поднялись ещё стволы. Старший поднял руку. Крылов остановил своих, не дожидаясь моего слова, и они встали, держа винтовки стволами в землю.

— Спрашивают, кто идёт и зачем, — сказал Павел.

— Поручик Ладыгин. За своими людьми, которых увели с Каменного.

Павел перевёл. Старший выслушал и ответил не сразу.

— За людьми сюда не входят. Сюда входят гостями. Гость вы или нет, решит хозяин. Ждите.

Ждали мы долго, на самом солнцепёке. За частоколом всё это время кто-то стрелял — по одному выстрелу, с ровными передышками. Я велел Павлу спросить, что там.

— Стреляет лучший стрелок хозяина, — сказал Павел, выслушав. — Хозяин держит его для споров. Когда приезжают люди с серебром, хозяин ставит на него.

— И проигрывал?

Старший у ворот, услышав перевод, сплюнул и что-то сказал.

— Он говорит: серебро у хозяина пока не кончилось.

Потом из ворот вышел человек в синей куртке, поклонился Лю Шэну и сказал несколько слов.

— Хозяин принимает гостей, — сказал Павел. — Под его крышей вас никто не тронет. Оружие можете оставить при себе, хозяин не боится. Но стрелять здесь можно только по его слову.