Заодно контузия давала право спрашивать. Рыжебородому мастеру было некогда: он вернулся от тупика, где повело рельсы от жара, и на мой вопрос ответил, не отрываясь от своего ключа.

— Ладыгин вы, Михаил Викторович. Поручик. Тупик повело, шпалы под хвостом сгорели, до утра там движения не будет, а вы мне — как зовут.

Белов, когда я подошёл к паровозу, с удовольствием и не глядя на меня выговорил то же самое по складам:

— Ладыгин, Михаил Викторович. Вы бы на манжете себе записали, раз голова не держит. А то завтра опять спросите.

Солдата с пробитым бедром и путейца с рукой на перевязи к вечеру отправили на север попутным поездом, фельдшер сам довёл их до вагона. А когда солнце опустилось к крыше станционного дома, у рампы поставили котёл. Хозяйничала у котла невысокая женщина с седой прядью надо лбом, в переднике, завязанном сбоку, и налёт она явно считала помехой обеду, причём помехой мелкой и уже прошедшей. Солдаты и путейцы садились, куда велено, без единого слова.

— Старый, ты чего встал, как семафор? Садись, остынет, — сказала она Белову и обернулась ко мне. — А вам, голубчик, двойную, с маслом. Битым положено. Михаил Викторович, ты ж мой бедный, совсем, говорят, память отшибло? Ешь, ешь, память от каши возвращается.

Ерёмин сидел на рельсе, чинил прореху у локтя — иголку держал в зубах, кашу в руке — и тараторил, что напишет своим, как у них тут тихо.

— Допиши: было тихо до обеда, — сказал я.

Ерёмин вынул иголку изо рта, подумал, достал из-за пазухи письмо и огрызок карандаша.

— «До обеда» — это вместе или порознь, ваше благородие?

Крылов вытащил из-под рампы фуражку. Щенок был цел и сыт, кто-то уже сунул ему корку, а фуражка оказалась мокрой. Крылов долго смотрел на щенка, потом объяснил ему, что на посту за такое бывает арест, вылил из фуражки, что смог, и надел её на голову.

Я сидел на шпале с миской на коленях и шарил по карманам — искал телефон, по привычке, там, где он лежал всегда. В нагрудном кармане кителя пальцы наткнулись на плотный конверт, а в конверте лежали три бумаги.

Первая была расписка, почерк размашистый, с завитками и твёрдыми знаками на концах слов: «Я, нижеподписавшийся, поручик М. В. Ладыгин, взял в долг у г. С. три тысячи рублей, каковые обязуюсь возвратить по первому требованию». Подпись: «Поручик Ладыгин». Сколько здесь стоят три тысячи, я не представлял, но поручик, который носит такую расписку у сердца, носит её там не от хорошей жизни.

Вторая — фотография на твёрдом картоне. За шахматной доской сидели двое: японец в европейском сюртуке, с прямой спиной, улыбался в объектив так, будто объектив ему задолжал, а напротив, сгорбившись над доской, сидел молодой офицер в белом кителе, и лицо его я разглядывать не стал. На обороте стоял штамп ателье, лиловый, с вензелем: «Фотографія Сакаи. Дашичао».

Третья — записка, короткая, карандашом, аккуратным почерком человека, который выучил русские буквы по прописям. Сверху дата: «18 июня 1904 г.».

«Срок по нашему делу — до 25-го. Расплатиться можно и не деньгами. Ваш С.».

Ваш С. — Сакаи, тут и думать было нечего. А сверху стоял тысяча девятьсот четвёртый год. Я перечитал цифры, они не изменились. У фельдшера в книжечке стояло то же восемнадцатое, значит, записка сегодняшняя, и в голове само прибавилось тринадцать дней, как учили ещё в школе: первое июля, а двадцать пятое — восьмое. Я поймал себя на этом счёте и бросил его. Контузия. Пока — контузия.

Я сложил всё обратно в конверт и убрал его в карман. Пальцы слушались плохо, я списал это на плечо и доел кашу, потому что её было жалко оставлять.

Вдоль людей шёл мальчишка-водонос, китаец лет десяти, с коромыслом и вёдрами: черпал кружкой, подавал, шёл дальше. Дошёл до меня, подал кружку, наклонился и выговорил по-русски, чисто, как заученное:

— Господин фотограф спрашивает, хорошо ли вы упали.

Коромысло грохнуло о рельс, вёдра покатились, и мальчишка бросился бежать через пути.

Мальчишка нырнул под вагон на приёмном пути, и я полез следом, хотя фельдшер днём запретил мне всё, кроме каши. Шашка зацепилась ножнами за тормозную тягу, я выдрал её вместе с ремнём и дальше бежал с ней в руке, как с палкой, а в плече отдавалось на каждом шаге. Темнело быстро. Впереди мелькала то светлая рубаха, то голые пятки по шпалам. Мальчишка бежал легко, не оборачиваясь, а я дважды чуть не убился о стрелочный перевод.

Бежал я, по правде, не за мальчишкой, а за его вопросом: господин фотограф знал, что я упаду, или узнал так быстро, что каша остыть не успела.

За последним путём стоял гаолян — стеной, выше головы, тёмный и шуршащий, как толпа, которая шепчется за спиной у начальства. Мальчишка добежал до него, вильнул влево и пропал, только стебли качнулись и сомкнулись. Я встал у края. За тридцать лет на дороге я крепко выучил, что в темноте за чужим проводником в чужие заросли лезет только тот, кого потом ищут с собаками.

На тропинке у самых стеблей белел прямоугольник. Я поднял его: плотный картон, в темноте просто светлое пятно. В кармане шаровар нашлись спички: поручик, выходит, курил, и это была первая его привычка, которой я обрадовался. Я присел, загородил огонёк ладонью и чиркнул.

На лицевой стороне стоял лиловый штамп с вензелем, тот же, что на обороте снимка: «Фотографія Сакаи. Дашичао». Я перевернул карточку. На обороте карандашом, тем же аккуратным почерком по прописям, было выведено: «До 25-го. С.».

Так работают хорошие коллекторы: сперва письмо, потом открытка с картинкой, а третьего напоминания лучше не дожидаться. Мне стало страшно впервые за день, и не от пуль. У пуль хоть есть сторона, откуда они летят, а что я успел пообещать этому вежливому человеку с прописями, мне никто не объяснил.

Спичка догорела до пальцев, я тряхнул рукой — и в темноте, шагах в двадцати, сухо щёлкнул затвор.

— Ночью туда не ходят, ваше благородие.

Из-за крайнего вагона вышел худой белобрысый унтер, тот самый, со щенком, только без щенка и с винтовкой стволом к гаоляну. Я к тому времени наполовину вытащил револьвер — неловко, через больное плечо, так что едва не выронил, — и теперь засовывал его обратно.

— Крылов? — Фамилию я слышал днём у рампы.

— Так точно. От котла за вами.

— Мальчишку видел?

— Видел. Ушёл левее тропы. — Он помолчал. — Ждали его там или нет, не видел. Думаю, ждали.

Он поднял шашку, которую я оставил у края, обтёр о рукав и подал. Обратно мы шли вдоль путей. Крылов держался чуть сзади и сбоку, не выпуская гаолян из виду, а на мои вопросы — откуда, давно ли тут, что за мальчишка — дал три ответа по два слова. Разговор с Крыловым оказался донесением.

— Щенок где?

— У кухарки. Ругалась.

Он довёл меня до теплушки, которая стояла особняком на коротком тупике, в стороне от снарядных вагонов, сказал «Ваша» и постоял у двери, пока я не забрался внутрь. В теплушке пахло сеном и чужим табаком. Нары, сундучок, на гвозде шинель и полевая сумка. Я поставил шашку в угол, лёг на нары не раздеваясь и стал ждать.

Как это бывает, я знал лучше многих. Мы вытаскивали людей из-под железа, а потом, в больнице, они рассказывали одно и то же: было темно, потом белый потолок, капельница, медсестра с усталым лицом. Значит, и у меня так будет: закрою глаза, открою — надо мной белый потолок, пахнет хлоркой, а в телефоне всё то же непрочитанное от Киры, на которое я теперь отвечу, не дожидаясь конца смены. Я закрывал глаза и открывал. Над головой были доски, между досками щель, в щели звезда; за стенкой храпели солдаты, часовой прошёл мимо, кашлянул и ушёл. Спать я боялся: проспишь больницу.

Утром надо мной был тот же потолок, только щель в нём стала светлой.

В полевой сумке лежал приказ, сложенный вчетверо, с подписью, похожей на забор: поручику Ладыгину собрать рабочих под охраной на Каменном разъезде, выяснить повреждение южного перегона и подготовить проход задержанного эшелона со снарядами к Дашичао. Ниже стояло «Капитан Корнеев» и восемнадцатое июня. Под приказом лежал отдельный конверт с деньгами на поручение — на рабочих и подряд. Работа у меня, стало быть, была, а в работе я разбирался лучше, чем в том, кто я такой.