В телеграфной комнате станционного дома пахло сургучом, керосином и пылью. У окна стучал аппарат, из него ползла лента, а за аппаратом сидела молодая женщина — тёмные волосы убраны высоко, ни одна прядь не выбилась, у левой брови маленькая родинка. Она подняла на меня глаза, и глаза сделались вежливыми, как табличка «Перерыв» на окошке кассы.

— Доброе утро, Михаил Викторович. Вас ждали к семи. Сейчас без четверти восемь.

За столом у стены сидел человек лет пятидесяти в крупных очках, со светлыми редеющими волосами, зачёсанными так, чтобы их казалось больше. На углу стола, под чернильницей, отдельно от прочих бумаг лежал бланк, и человек держал на нём ладонь, будто бланк мог уйти сам.

— Пришло на имя штабс-капитана Гриневича. — Говорил он медленно, словно сверял каждое слово с инструкцией у себя в голове. — Касается вас, Михаил Викторович. — Он поправил очки. — Однако вручить я обязан штабс-капитану, и потому бумага лежит здесь, пока он не придёт. Вера Николаевна, за ним послали?

— Послала, Борис Иванович. Будет через пять минут. Он всегда приходит через пять минут после того, как за ним послали.

Борис Иванович и Вера Николаевна. Я сел на лавку у стены и запомнил обоих.

Гриневич и правда пришёл через пять минут. Подбородок выбрит до синевы, ворот затянут на все крючки, а повернуться ко мне он мог, судя по вороту, только целиком, как паровоз на поворотном круге. Он взял у Бориса Ивановича бланк, первым делом поднёс к окну и проверил станционные отметки, потом прочёл вслух:

— «Снаряды южной группе доставить в Дашичао к вечеру двадцать первого июня. Об исполнении донести». — Он поднял глаза. — Без конвоя выходить не могу. Конвой обещан. Ждём конвой.

В голове опять само прибавилось тринадцать: двадцать первое по-здешнему, четвёртое по-моему. Я поймал этот счёт второй раз и второй раз его бросил. Двое суток с половиной, а по какому календарю — снарядам всё равно.

— Конвой к вечеру четвёртого будет?

Гриневич повернулся ко мне всем корпусом.

— Какого четвёртого, поручик?

И тут у меня стали ватные колени. Я сидел на лавке, и всё равно они ослабли, как у практиканта, которого в первый день вызвал к себе начальник дистанции, а голос, когда я открыл рот, сел на полуслове.

— Двадцать первого, — выговорил я, и на втором слове вышел сип. — Оговорился. Будет?

— Конвой обещан, поручик, а кем и когда, сообщено мне, и я не вижу надобности обсуждать это при посторонних. — Он помолчал и заговорил ещё вежливее, будто диктовал. — И раз уж вы путаете числа, позвольте сказать прямо. Вчера вы упали с платформы головой, фельдшер записал контузию. Офицер, который путает числа, при снарядном эшелоне оставаться не может: если он завтра перепутает стрелку, отвечать за это буду я, а не он и не фельдшер. Я обязан донести капитану Корнееву о вашем состоянии и ходатайствовать о вашем отстранении от эшелона. Это не угроза, поручик. Это моя обязанность, и я её исполню.

Колени не слушались, и это были не мои колени. Я всю жизнь разговаривал с начальством, с министерским тоже, и голос у меня не садился ни разу, а тут во мне сидел прежний хозяин этого тела и боялся штабс-капитана так, как старый стрелочник боится ревизора: не за вину, а по привычке. Отстранят — и я останусь на чужом разъезде без эшелона, без дела и без права спрашивать, а всё остальное, что у меня здесь было, умещалось в конверт с распиской. Свой счёт я в ту минуту бросил в третий раз и теперь насовсем: здесь было девятнадцатое июня, и других чисел у меня больше не будет. Я упёрся ладонями в колени и встал, придержавшись за край стола.

— Я тут не посторонний, господин штабс-капитан. — Я достал приказ и положил перед ним. — Мне велено подготовить проход вашего эшелона. Путь я сегодня посмотрю. Если к завтрашней ночи он будет исправен, а конвоя не будет, что вы сделаете?

— Буду ждать конвой.

— А южная группа будет ждать снаряды.

— Южная группа получит снаряды с конвоем, поручик. — Он даже не повысил голоса. — Вчера японцам хватило людей, чтобы сжечь вагон в двух шагах от моих. Если они возьмут эшелон на перегоне, южная группа не получит ничего, ни с конвоем, ни без. — Он взял приказ двумя пальцами, прочёл и положил обратно. — Здесь написано «подготовить проход». Не «вести эшелон». Эшелон веду я, и я не могу разрешить вам распоряжаться им по вашему усмотрению.

Довод у него был хороший, вот что злило. Однажды на одной узловой я двое суток ждал подписи из управления, и у местного начальника доводы тоже были хорошие, все в папке. Под утро я позвонил начальнику управления домой, он долго орал, потом подписал, и пути открыли в тот же день.

Я откашлялся.

— Вера Николаевна, — сказал я, и голос лёг туда, куда я его положил. — Телеграмма капитану Корнееву.

Гриневич выпрямился ещё прямее.

— Через мою голову, поручик? Я не могу вам этого разрешить. — Он подумал. — Запретить, впрочем, тоже не могу: аппарат не мой. Но в рапорте это будет, и будет подробно.

— Текст, Михаил Викторович, — сказала Вера Николаевна, не оборачиваясь. — Подпись ваша?

— Моя.

Я полез в карман за карандашом, и вместе с карандашом выпала карточка — легла у аппарата лицом вверх, лиловым штампом к свету. Набрасывать текст я не стал и продиктовал сразу: «Эшелон со снарядами на Каменном. Начальник эшелона без конвоя выходить отказывается. Южный перегон сегодня осматриваю, проход к сроку готовлю. Прошу разрешения вести эшелон под имеющейся охраной по исправлении пути. Поручик Ладыгин».

— «Готовлю» или «подготовлю»? — спросила она. — Первое вы уже делаете. Второе обещаете сделать.

— «Готовлю».

Она села к ключу, и аппарат застучал. Гриневич смотрел мне в затылок так, что затылок грелся. Я опустился обратно на лавку: колени опять стали ватные. Вера Николаевна стучала ровно, потом глянула на карточку у аппарата, на лиловый вензель, и ключ на мгновение замер.

— Его карточку вы теперь носите при себе, — сказала она тем же ровным голосом, от которого в комнате стало прохладнее. — Вы же с ним каждое воскресенье играли.

Я не ответил: мне нечем было. Борис Иванович снял очки и стал протирать их, хотя видно в комнате было прекрасно.

— Отправлено, — сказала Вера Николаевна и отвернулась к ленте.

Гриневич вышел, не попрощавшись, и через четверть часа вернулся с двумя солдатами из эшелонной охраны. Солдаты встали у двери и старательно смотрели в потолок. Аппарат молчал.

— Поручик, вы арестованы за самоуправство.

Я не встал с лавки, и не из гордости: я не был уверен в коленях.

— Арестуете меня после того, как эшелон уйдёт. До этого я занят.

— Боюсь, вы не вполне поняли меня, поручик. — Гриневич говорил всё тише и всё любезнее. — Я вынужден настаивать. Прошу вас сдать оружие этим нижним чинам и проследовать…

— Понял. Вы меня арестуете, эшелон будет стоять, путь никто не посмотрит, и к вечеру двадцать первого снарядов в Дашичао не будет. Зато у вас будут две отличные бумаги: что вы ждали конвой и что арестовали контуженного поручика. Южной группе этими бумагами стрелять неудобно.

Солдаты у двери перестали смотреть в потолок и стали смотреть в пол. Гриневич побелел вокруг выбритого подбородка, а Борис Иванович надел очки обратно и встал.

— Господа. Позвольте мне. Я отвечаю здесь за движение и за связь, и в аппаратной никого арестовывать не позволю: здесь у меня провод. — Он поправил очки. — Однако скажу для вас обоих. Перегон на юг я не открою, пока мастер Петров не скажет, что путь годен, и пока Дашичао не подтвердит приём. Будет конвой или не будет, будет разрешение или не будет — поезд пойдёт, когда бумага ляжет вот сюда.

Он постучал пальцем по углу стола. Тут аппарат застучал.

Вера Николаевна склонилась к ленте. Стучало долго, она писала, не поднимая головы, потом оторвала бланк, встала и пошла через комнату — мимо Гриневича, ко мне.

— Михаил Викторович. Вам. От капитана Корнеева.

Я прочёл: «Поручику Ладыгину. Проход готовить. По исправлении пути эшелон вести под имеющейся охраной, движение согласовать с начальником разъезда. Об исполнении донести. Корнеев».