Корнеев промолчал и сжал губы.

— Поручик, вы арестованы по подозрению в сношениях с неприятелем.

Двое из караула встали у меня по бокам. Тот, что справа, вынул у меня из кобуры револьвер, а тот, что слева, взял меня под левую руку выше локтя и сжал так, будто я уже собрался бежать.

Лавка в вагоне была одна, вдоль торцевой стенки, и такая короткая, что лечь на неё можно было только поджав ноги, а ноги поджимать мне не хотелось: за две ночи я отлежал на досках всё, что можно было отлежать, а горло после пальцев Мори саднило при каждом глотке. Больше в вагоне не было ничего, всё выметено до досок. Свет пробивался сквозь щели в двери, и по светлым полосам на полу я считал время: с рассвета второго июля они доползли от лавки до середины. Дверь заперли снаружи на засов. За дверью переминался конвойный Зубова, круглолицый и совсем молодой, а за конвойным начинался двор, и весь двор я слышал.

Слышал я его лучше, чем хотел бы. Скребли лопаты: Петров со своими разгребал склад, и по тому, как часто лопата звякала о железо, было понятно, что из углей выбирают костыли и накладки. Над тупиком ровно шипел пар: Белов держал машину под парами, как я велел в ту ночь, и жёг дрова, не зная, понадобятся ли они кому-нибудь. Кто-то кричал, чтобы несли воду, кто-то другой — что носить незачем, всё залито; правы были оба, а решить между ними было некому.

— Конвойный!

— Не велено, ваше благородие.

— Я ещё ничего не спросил.

— Всё одно не велено. Ротмистр сказали: разговоров не вести.

— Разговоров не надо. Одно слово: раненого в бедро отправили на север или нет?

Конвойный долго молчал, и в щели мелькнул его рукав.

— Ротмистр сказали, — медленно начал он, будто читал с бумажки, выученной наизусть, — ежели поручик спросит про раненых, отвечать так: раненого ихнего отправили на север первым поездом, как они и распорядились. Начальник разъезда жив, при станции. Убитого схоронили, их высокоблагородие при том были. Больше не велено.

Ротмистр ещё ночью знал, о чём я стану спрашивать, и выдал конвойному ответы по порядку. Так после крушения отвечала пресс-служба управления: на всё, о чём спросят, и ни на что, о чём не догадаются спросить.

Наган забрали ещё у рампы, а в нагрудный карман, где лежал конверт, не полез никто. Небрежным Зубов не выглядел: ему, видно, было любопытно, что я из кармана выброшу, пока сижу один. Я разложил на лавке всё, что было в конверте. Сакаи улыбался прежнему Ладыгину через шахматную доску — этот снимок был против меня. На втором был Чёртов мост, снятый через ложбину, и я на боковой ступеньке смотрю под пролёт, а на обороте: «Поздравляю с первой партией. Ваш ход, Михаил Викторович. Срок по долгу прежний. С.». Этот был неизвестно за кого, как и записка «Срок по нашему делу — сегодня. Жду ответа до утра». Расписку на три тысячи я убрал в карман первой: она была против прежнего Ладыгина без всяких «может быть».

В той жизни после схода на стрелке комиссия из управления двое суток сидела у нас в вагоне-конторе. Дорожный мастер объяснил ей, отчего колесо полезло на остряк, так складно, что я заслушался: износ, жара, недогляд предшественника. Председатель, сухой старик, дослушал и задал три вопроса: в котором часу, кто видел, где след. Ответа у мастера не нашлось ни на один, и приняли кривую запись стрелочника — с часами, с подписью и с меловым крестом на головке рельса. Объяснить ротмистру, кто я такой, я не мог. Значит, надо было собирать часы, свидетелей и следы.

Засов отодвинули ближе к полудню. Дверь отъехала на аршин, и вместе со светом в проёме появился ротмистр Зубов с пачкой писем под мышкой. Подниматься в вагон он не стал: остановился внизу, на балласте, и голова его пришлась вровень с полом, так что говорить с ним я мог либо стоя над ним, либо сидя на краю, как мальчишка на заборе. Я сел на край. Зубов положил пачку на доски у моего колена и развязал бечёвку.

— Не будем терять времени, поручик. — Он раскладывал письма веером, выравнивая края сухими пальцами. — Я предложу вам самое простое объяснение, а вы покажете, где оно неверно. Вы давно и много должны господину Сакаи. Долг вы платите графиками. Господин Сакаи знал, когда Каменный останется без вас, без поезда и без винтовок. Узнал он это от вас. Всё.

Почерк в веере был один, мой, с тем же хвостом у «д». Длинных писем, исписанных мелко с обеих сторон, я не писал, а два коротких листка с краю писал сам: две строки «Согласен. Первый график — завтра» и график, по которому мой поезд ушёл к изгибу. Оба я отдал мальчишке Сакаи из рук в руки, и оба лежали теперь на полу арестантского вагона в одной куче с чужими.

— Длинные писаны моей рукой, — сказал я. — Отпираться не стану. Что в них, вы прочли, вам и судить. А эти два — отдельно. — Я отодвинул оба листка от веера. — Мой поезд стоял там, где сказано в графике, японцы пришли туда, куда я их звал, и семеро там и остались. Это проверяется. Проверьте отдельно.

— Отдельно, — повторил Зубов, будто пробовал слово на зуб. — Письмом больше, письмом меньше, поручик. Почерк-то один.

— Почерк один. Только эти два листка, кроме Сакаи, никто в руках не держал. — Я смотрел на него сверху. — Кто вам их принёс, господин ротмистр?

Зубов не ответил. Он собрал веер, подровнял стопку о доски и перевязал бечёвкой, а два моих листка в неё не вложил: положил сверху, отдельно, углом к стопке, чтобы не смешались.

— Хорошо, поручик. Будем проверять. Это дольше, чем вешать, но мне не к спеху. — Он сунул пачку под мышку. — Только имейте в виду: проверка проверяет в обе стороны. Выходите. Здесь темно раскладывать.

Через двор меня повели на виду у всех. Склад стоял чёрной коробкой без крыши, внутри курилась зола, и Петров с путейцами ходил по ней в мокрых тряпках на сапогах. Петров выпрямился с лопатой в руках и смотрел, пока я не поравнялся с ним, а потом снова воткнул лопату в золу и выковырнул оттуда чёрный костыль.

Допрашивал Зубов в комнате отдыха при станционном доме, за шахматным столом. Доску с чьей-то недоигранной партией он снял обеими руками, не уронив ни одной фигуры, переставил на подоконник и стал раскладывать на её месте письма: длинные отдельно, мои два листка отдельно. Капитан Корнеев сидел у стены верхом на стуле и курил. Я стоял: стула мне не дали, а просить я не стал.

— Снимки — рядом, — сказал я и выложил на стол оба снимка и записку.

Зубов посмотрел на них, потом на меня.

— Не выбросили.

— Не выбросил.

Он перевернул снимок с мостом и прочёл оборот вслух, отдельно каждое слово:

— «Поздравляю с первой партией». — Он поднял светлые глаза. — Партией чего, поручик?

— Снарядов. Эшелон со снарядами шёл через Чёртов мост, а под пролётом у японского офицера был заряд. Провода на сопку перерезал Крылов, только те были обманкой. Настоящие шли из ящика в нише у устоя, их я вырвал сам, а ящик Крылов потом нашёл на дне ложбины. Бинокль с того офицера капитан видел.

— А этот? — Зубов положил рядом снимок с доской. — Здесь вы господина Сакаи ещё не ловите. Здесь вы с ним дружите.

— Здесь я с ним играю. По воскресеньям, вам на Каменном это любой скажет.

— Друзей снимают на память, поручик.

— А сроки друзьям на память пишут? — Я тронул пальцем записку. — Он меня торопил: срок — сегодня.

— Торопил, — согласился Зубов. — А вы прежде платили ему графиками и вдруг решили его ловить. Что переменилось, поручик?

Правдивый ответ у меня был один, и Белову я его уже говорил: тот Ладыгин умер под платформой. С таким ответом меня отправили бы прямиком в жёлтый дом.

— Восемнадцатого июня меня контузило под платформой. Запись у фельдшера.

— Контузия, поручик, вещь удобная. — Зубов сочувственно покачал головой. — Я видел людей, которые после контузии забывали, как зовут жену. Долгов не забыл ни один.

— Я не прошу её учитывать. Я прошу проверить числа: они у вас на столе, все до одного. — Я повернулся к окну, за которым чернели стены склада. — И положите рядом ещё вот это. Склад, рядовой Ильин, рука начальника разъезда. Это тоже от Сакаи, только без штампа.