— Петров! Людей вон! Железо потом!

— Без домкратов, ваше благородие, я вам ни одного рельса не подыму! — донеслось из дыма. Следом за ключами вылетели ломы.

Белов высунулся из будки по пояс.

— Михаил Викторович! Кухня горит, а за кухней платформа с рельсами, шпалы на ней займутся! Дайте сойтись — сцеплю и вытяну всё к горловине!

— Стоять! В промежутке люди!

В той жизни мой восстановительный поезд пригнали к горящему пакгаузу на сортировочной: у рампы стояли под выгрузкой вагоны, а в пакгаузе работали грузчики. Начальник станции требовал первым делом растаскивать вагоны, пока не занялись: груз в них был дорогой, а отвечал за него он. Я первым делом свалил краном ограду, чтобы грузчикам было куда выйти, а вагоны мы потянули потом и половину не отстояли. Начальник станции после пожара считал убытки при мне, вслух, по накладным, и я слушал не споря: из пакгауза вышли все.

Белов посмотрел на кухню, на меня и опустил руку с регулятора.

— Скажете — подам.

Ильин вытащил из дыма ещё одного. Он и тут молча делал своё: брал человека за ремень, выводил из двери, поворачивал лицом к промежутку и толкал в спину, а сам возвращался в дым. Последним выкатился молодой путеец в прожжённой на спине рубахе и встал на четвереньки, не зная, куда дальше.

— Туда, — сказал ему Ильин и показал на промежуток. — Пригнись. Там наши. Пригнись, говорю, там…

От навеса хлопнуло. Ильин сел у самой двери, спиной к бревенчатой стене, и голова у него упала на грудь.

Путеец смотрел на него снизу, с четверенек, и не двигался.

— Выносить! — сказал я ему. — Дальше! В промежуток, бегом!

Он пополз, потом вскочил и нырнул между вагонами. Стрелок за навесом теперь пристрелялся: одна пуля вошла в стену склада у самой двери, другая — в балласт перед промежутком, и следующего, кто выскочит из дыма, он брал на пути от двери к вагонам. А в дыму за дверью ещё кашлял Петров, и с ним был кто-то ещё. Открытый проход надо было закрывать.

— Двое — Ильина к нам! Живо!

Двое наших выскочили из-за кухонного вагона, подхватили Ильина под руки и протащили через промежуток. Сапоги у него волочились по балласту.

— В промежутке никого?

— Никого!

— Савелий, сходись! До буферов!

Прежде чем тронуть, Белов снял с полки кружку Ильина, сунул её за пазуху и только потом взялся за регулятор. Рабочая платформа подошла к кухонному вагону, буфера сошлись и упёрлись, и промежутка не стало. Между дверью склада и нашей стороной стоял теперь борт рабочей, а за бортом ящики, по пояс человеку.

— Петров! Выходи через рабочую! По ящикам, ползком!

Из дыма вылезли двое, полуслепые, и полезли на платформу. Одного я подсадил под колено, второй вскарабкался сам. Они перевалились через ящики и упали на ту сторону, к нашим. Петров вышел последним, со вторым домкратом в руках; борода у него с одного боку дымилась. Он забросил домкрат на платформу, посмотрел на сошедшиеся буфера, потом на меня и, ни о чём не спрашивая, полез между вагонами к стяжке. Пули щёлкали по ящикам над его головой, а он накинул скобу на крюк кухонного вагона, завернул винт, набросил обе цепи и вылез.

— Сцеплено! — крикнул он в будку и махнул шапкой.

Я перелез через рабочую последним.

— Тяни, Савелий! К горловине!

Буфера лязгнули по всему составу, и Белов потянул всё разом: защитную, машину, рабочую, а за рабочей кухонный вагон и всё, что стояло за ним у склада. Вагоны медленно шли мимо горящей стены, один за другим, а с дальней платформы, со шпал, летели искры. Шагов через полсотни Белов стал. Я шёл вдоль поезда по нашей стороне, и, когда дошёл до защитной, крыша склада осела внутрь целиком, вместе со всем, что Петров не успел выкинуть из дверей.

Стрельба со двора стала реже, потом стихла. В просвет между горящим складом и навесом теперь был виден весь двор, до восточных ворот, и через двор к воротам бежали люди, пригибаясь, в гаолян за дорогой. У ворот стоял конный. Он не бежал. Он спокойно сидел на лошади и смотрел на нас, будто ждал у вокзала извозчика. Потом снял фуражку и неторопливо поднял её высоко над головой, чтобы его видели с поезда и из окон станционного дома.

Лицо я узнал и отсюда: худое, узкое, то самое, что улыбалось мне со снимка над шахматной доской и что я видел потом живым. С защитной хлопнул выстрел, за ним другой, оба мимо: до ворот было далеко, а руки у всех ходили ходуном.

— Ваше благородие! Конный один! Догоним!

Догнать его было нельзя, а пойти за ним было можно: со всеми, кто тут стоял с винтовками, через открытый двор, к гаоляну, где его ждали остальные. А у меня горела кухня, на дальней платформе тлели шпалы, в доме, за окном без стёкол, сидела у аппарата Вера.

— Отставить. Вёдра! Кухню заливать! Шпалы с платформы — на землю!

Сакаи надел фуражку, поправил козырёк, повернул лошадь и уехал шагом, ни разу не оглянувшись.

Склад горел до темноты, а потом до полуночи светился изнутри красным, как поддувало у остывающей машины. В перевязочной Овчинников закончил с Борисом Ивановичем: пуля прошла ему руку выше локтя навылет, и рука лежала теперь на белой перевязи вместо полотенца. Бледный Зимин лежал в углу на носилках и у каждого, кто входил, спрашивал, когда будет поезд на север: боялся, что уйдёт без него. Марья Тимофеевна кормила у рампы из уцелевшего котла всех, кто попадался ей на глаза. Кухонный вагон стоял у горловины чёрный с одного бока, но целый.

Распоряжения я отдавал на ходу, короткие. Крылову — посты у восточных ворот и по краю гаоляна до утра. Фомину — дом и аппарат. Белову — воды и дров, машину не глушить. Петрову — к утру разобрать, что уцелело. Петров выслушал, посмотрел туда, где от склада остались чёрные стены без крыши, и сказал одно слово:

— Половина.

За полночь на приёмный путь пришёл паровоз с одним вагоном. Было уже первое июля, то самое число, когда Вера Николаевна собиралась идти к Корнееву и рассказать ему всё, что видела. Идти ей не пришлось. Овчинников, не дожидаясь, пока паровоз встанет, побежал к нему договариваться про Зимина, а Корнеев сошёл с площадки первым, за ним человек с аккуратной бородой, за ними солдаты с винтовками, не наши и не станционные. У рампы стояли свои: Крылов с Жуком за пазухой, Фомин, Петров с подпалённой бородой, а Белов смотрел из будки, свесившись через поручень.

Корнеев остановился передо мной, снял фуражку и долго держал её в руке, поглядывая через моё плечо на угли склада, потом на мой китель, в копоти от ворота до пояса.

— Поручик Ладыгин.

— Господин капитан.

— Японец, мне телеграфируют, приходил на Каменный. Как раз тогда, когда вас здесь не было. — Он надел фуражку. — Двор вы отбили. Хорошо. — Это прозвучало громче прочего, для рампы. — А теперь объясните ротмистру, откуда японец знал, когда вас здесь не будет. Ротмистр Зубов.

Ротмистр Зубов кивнул мне, как старому знакомому. Глаза у него были светлые и в свете фонаря казались почти белыми. Он развязал бечёвку на пачке писем — руки у него были сухие и ловкие, как у старого конторщика, — вынул одно, развернул и поднёс к фонарю, держа так, чтобы мне был виден лист, а ему — моё лицо.

Почерк был мой. Тот самый, которым я писал Корнееву донесения, с тем же хвостом у «д», который выходил у моей руки сам. Только этого письма я не писал. Своё письмо Сакаи я уложил в две строки, а это было длинное, исписанное мелко с обеих сторон листа, и внизу стояло «Ладыгин».

— Ваша рука, поручик? — спросил Зубов.

— Моя.

— Я так и думал. Все до одного — к господину Сакаи. — Он сложил лист по старым сгибам и вложил обратно в пачку. — Господин Сакаи, говорят, был у вас сегодня?

— Был. Фуражку мне показал.

Зубов посмотрел на меня с интересом и ничего не сказал.

— Господин ротмистр. Склад не догорел, посты не проверены, машине нужна вода. Дайте мне до утра. Утром берите.

— Склад догорит и без вас, поручик, — мягко сказал Зубов. — Посты проверит капитан, он для этого и приехал. А машину, насколько я понимаю, поит машинист.