— Отпустите, — тихо сказал Сакаи мне в лицо, будто через доску предлагал ничью. — Я дам вам уйти. Слово офицера.

— Твоё слово мне ночью Данилов приносил. С полотенцем.

— Ночью оно стоило дешевле.

Внизу, над ложбиной, на середину пролёта выходила машина. Я держал его левую руку обеими своими, а правую, свободную, он уже вытянул по камню и положил на ящик.

Я рванулся всем телом вбок, от ящика, и потащил его за собой. Он скребнул пальцами по доске и сорвался. С плоского камня мы скатились на осыпь, ниже поста, где я оказался сверху, коленом у него на груди. Сакаи бился молча и расчётливо, без лишнего движения, а сил в худом теле оказалось больше, чем я думал. Надо мной вырос Крылов с винтовкой, занесённой прикладом над головой Сакаи. За соседним камнем японец сидел, уронив голову на грудь, винтовка лежала у него на коленях.

— Живым!

Крылов остановил приклад.

— Есть, — сказал он и наступил Сакаи сапогом на запястье.

Провод от ящика тянулся по осыпи мимо нас. Я дотянулся до него, намотал на кулак, рванул и выдрал из ящика с треском, вместе со щепой. Пустой конец я отшвырнул вниз по склону. От ящика к мосту больше не шло ничего.

Машина Белова шла по пролёту шагом, ровно, тендером вперёд, будто на этом мосту, кроме неё и Петровых правил, никогда ничего не было. Дым её стоял под мостом в ложбине, как вода. Когда с пролёта сошла будка, а за ней труба, у меня так отпустило в горле, что я закашлялся. Белов не свистнул и не прибавил. Машина ушла на юг, к разъезду. Скоро над изгибом потянулся её дым.

На сопке бой ломался. Людей Купца на гребне стало больше, чем японцев. Японцы с уступа побежали вниз, к нам, бросая винтовки на ходу: наверху их ждали люди с ножами. Сколько их было всего на этой сопке, сколько легло и сколько бежало, я не знал и сейчас знать не хотел. Двое крыловских встали у камней и показывали бегущим, куда класть винтовки и где садиться.

Крылов отрезал ножом кусок провода. Руки Сакаи мы связали за спиной его же проводом. Сакаи не сопротивлялся. Он сел на осыпи и посмотрел на аппарат, лежавший на боку объективом в траву. Рядом на камне валялся раскрытый футляр, завязка его свисала до земли. Сакаи потянулся к ней связанными за спиной руками и замер.

Крылов сбегал к краю камней, посмотрел вниз и вернулся.

— К насыпи — чисто. Наверху люди Купца. Смотрят сюда. Не идут. Пока.

С гребня на нас и правда смотрели. Один из людей Купца, в сапогах с чужой ноги, спустился до уступа и долго разглядывал Сакаи, будто прикидывал, сколько за него дадут. Я встал так, чтобы разглядывать ему пришлось меня.

— Вы двое — его, — сказал я крыловским. — Вниз, к полотну, и на разъезд. Руки не развязывать, разговоров с ним не разговаривать. Антон, этих тоже вниз. Ты старший.

— Есть.

Допрашивать Сакаи у ящика было некогда и незачем: никуда он теперь от меня не девался, а на разъезде грузились мои. Я подобрал с камней свою винтовку и побежал вниз.

Полотно до разъезда я пробежал быстрее, чем вчера шёл по складкам. Бежать по шпалам неудобно, шаг под них не подгонишь: я сбивался то на короткий, то на длинный. Впереди над разъездом стоял дым машины и стучали выстрелы — редко, зло, со стороны склада.

Состав уже стоял у рампы, собранный без меня. Путейцы Петрова сидели на тормозных площадках, пригнувшись к колёсам, на платформе с запасом лежали рельсы и шпалы, а из-за склада по составу били — редко, но каждый раз в дерево. Белов выглянул из будки, увидел меня и молчал, пока я не подбежал вплотную.

— Первый дошёл?

— Дошли. — Он тронул грудь, где под пуговицей был внутренний карман. — Станционный экземпляр мне Фёдор отдал, со стола. Его рукой писан.

Больше Белов ничего не сказал и ушёл в будку. Изнутри было слышно, как он говорит кочегару: «Гусев, будьте добры, дров».

У рампы, привалившись спиной к ящику Бориса Ивановича, сидел Титов. Длинными пальцами обеих рук он зажимал бок, между пальцами было красно.

— Сам дойду, ваше благородие, — сказал он, увидев меня, и попробовал встать. — Тут два шага. Ящик вот только…

— Лежать. Осипов!

Осипов уже бежал вдоль рампы с носилками из шинели. Титова мы уложили вдвоём, я взялся за ноги, Осипов за голову. До кухонного вагона было шагов десять по рампе. Рампа закрывала нас от склада по пояс, а выше пояса не закрывало ничего. Осипов вскочил в дверь вагона первым, чтобы принять носилки сверху, нагнулся, взялся за ручки, потянул и стал выпрямляться.

Пуля ударила в стенку у двери, следующая — в него. Осипов сел на пол в дверях, носилки у него в руках накренились, и Титов на них охнул. Я держал свой конец на весу и опустить его не мог.

— Павел! Носилки!

Павел и молодой путеец подхватили передние ручки, втянули носилки в вагон и уложили Титова на пол у стенки. Осипов так и сидел в дверях, привалившись плечом к косяку. Правая рука у него лежала на нагрудном кармане, застёгнутом на пуговицу. Я расстегнул пуговицу и вынул письмо. Оно было сухое.

Письмо я положил во внутренний карман. Осипова подняли в вагон и положили у дальней стенки, рядом с Борисом Ивановичем. Раненого путейца с нар уже внесли, ящик со станционными журналами подали следом, Петров задвинул его ногой в угол, к самой стенке.

— Титова на севере — Овчинникову, первым, — сказал я Павлу. — Сам передашь.

— Сам передам.

— Фомин! Снимай людей! По одному, вдоль рампы!

— Караул — к вагонам! По одному! — закричал Фомин от угла дома. — Головы! Последний — я!

— Последний — я, Фомин. Лезь.

Фомин посмотрел на меня, на свой угол, где ещё лежали мешки, и полез.

Крылов привёл своих от северной горловины, когда Петров уже обходил тормоза. Двое крыловских вели Сакаи под локти, за ними, держа руки на затылках, шли пленные японцы. Сакаи посадили в крытый вагон, к ящикам с инструментом. Крылов сел напротив, винтовку положил поперёк колен. Пленных загнали на платформу с запасом, а караул сел над ними на шпалы.

Петров подошёл ко мне, вытирая руки о штаны.

— Готово, Михаил Викторович. — Он подумал и добавил: — Всё.

Ключ он повесил в крытом на крюк у двери и поправил, чтобы висел ровно.

Напоследок я заглянул в дом. Дверь стояла открытой, в коридоре под южным окном блестела вчерашняя лужа, на гвозде у двери в жильё ничего не висело. Никого. Я махнул Белову, машина коротко свистнула. В крытый я забрался, когда состав уже трогался.

Через мост Белов вёл её шагом. Я стоял у приоткрытой двери и смотрел на сопку. На гребне, где утром лежали японцы, теперь стояли люди Купца. Сам Купец сидел в седле на самом верху, тяжёлый и неподвижный. Рукой он не махал. Ехать с нами он не собирался, и коня развернул, когда наш вагон ещё не дошёл до пролёта: дальше его касался только расчёт.

Я задвинул дверь и сел на ящик. Напротив, на полу, спиной к стенке, сидел Сакаи со связанными за спиной руками и смотрел на меня. С тех пор как мы связали его на сопке, он не сказал ни слова. Под полом прогудел пролёт, колёса снова застучали по насыпи, и Сакаи заговорил — тихо и спокойно, будто продолжал партию, прерванную на середине хода.

— Я знал Ладыгина три года.

До самого Хайчэна Сакаи больше ничего не сказал, а я не спросил. Он сидел у стенки крытого с закрытыми глазами, будто ехал вторым классом до Харбина, и открывал их только на стрелках — проверить, на месте ли я. Три года — это полторы сотни воскресений за доской, и о чём прежний Ладыгин рассказывал между ходами, знал теперь один человек в этом вагоне, а человек этот был не я. Разбирать это при Крылове, под стук колёс, я не стал.

Северный приём я видел две недели назад пустым: два выделенных пути, рампа, жильё с перевязочной, мастерская. Теперь к нему было не подъехать. Последние полверсты Белов вёл машину шагом. Вдоль насыпи на север шли обозы, раненые пешком и на подводах, пехота без строя, кони в поводу, а на переездах всё это стояло и ругалось. На всех путях, кроме двух наших, стояли чужие составы. Было за полдень тринадцатого июля, и армия, которая неделю назад, по словам штаба, стояла у Дашичао и собиралась стоять, шла мимо меня на север.