Вчера по западной тропе мы шли почти час. Сегодня бежали. Сапоги вымокли в траве до голенищ, насыпь справа закрывала нас от сопок, складки — от всего остального. Только раз Крылов поднял руку и положил нас в траву, пока за насыпью не стих конский топот. У последней складки Крылов лёг, а я лёг рядом и достал бинокль. На камнях, на полдороге к гребню, виднелись три головы, на гребне две. Все смотрели на север, на выемку, откуда должна была выйти машина. От камней вниз по склону, прямо к восточному устою, в траве темнела нитка нового провода.

Провод им я вчера уже резал. К утру у них был новый. Ползти по голому склону на глазах у камней, чтобы перерезать его второй раз, значило подарить им ещё одну ночь, а у нас её не было. Мне нужна была рука на другом его конце.

Крылов повёл нас через насыпь у конца складки, по одному, ползком между рельсами. На той стороне мы спустились в редкие кусты и по ним пошли к подножию сопки. Шёл Крылов тем путём, каким на рассвете поднимались к камням двое из-под пролёта: где они шли, он видел сам. Скоро кусты пошли в гору. Крылов, не оборачиваясь, показал рукой: тише.

С бровки над кустами ударили сразу из нескольких стволов — оттуда, где я никого не видел и где Крылов на рассвете никого не видел. Японцы ждали на своей же тропе того, кто пойдёт по ней снизу. Ветку у меня над головой разнесло в щепу, я лёг лицом в сухую землю, а рядом лёг Крылов. Пули стригли кусты ниже бровки ровно, без спешки: поднять голову было нельзя. А с севера, из-за выемки, уже доносилось тяжёлое, с натугой, дыхание машины.

Крылов лежал щекой на земле и смотрел не на бровку, а на землю перед собой, где пули поднимали пыль.

— Камень слева. Шагов двадцать, — тихо сказал он. — За куст не бьют. Не видят: бровка.

Пули и правда ложились до куста, а за ним, под самой бровкой, земля лежала нетронутая, как под навесом в дождь.

— Сколько их там?

— Видел двоих. Бьют с трёх мест. Третий за кустом справа — думаю. Не видел.

Значит, первым делом надо было заткнуть куст справа, иначе третий бил бы нам в бок на каждой перебежке.

— Вы двое — по кусту справа, часто. Антон — по бровке. Ты — к камню первым. Пошёл!

Крыловские ударили по кусту, Крылов — по бровке, а первый побежал, пригнувшись, петляя между кустами. Добежал. Я выждал, пока на бровке сменят обойму, и побежал вторым. Этот кусок осыпи оказался длиннее всей вчерашней ложбины, но у камня я упал целым. Земля вокруг меня больше не брызгала. Следом по одному перебежали остальные, Крылов — последним.

С бровки японцы не пропали. Двое отползли выше, к уступу у самых камней, и ударили уже оттуда. Куст справа замолчал: то ли там никого не было, то ли его заткнули. Открытого склона до поста оставалось немного, зато весь он был голый. Отсюда, из-под бровки, камни поста были видны целиком: серые лбы на склоне, провод уходил под средний, а над ним стояло что-то тёмное на тонких ногах. Нивелир, решил я сперва. В той жизни геодезисты ставили свои треноги точно так же, на самом краю, когда приезжали сообщить, что насыпь ушла не туда, куда мы думали.

Подняться я не успел. С гребня ударили сверху, через голову уступа. Пуля шлёпнула в камень у моего локтя, в лицо брызнуло крошкой. Гребень нас видел, а мы его из-под бровки — нет. Мы лежали, вжавшись в камень, как в стенку, а дыхание машины за насыпью становилось громче.

И тут за гребнем застучало — часто, вразнобой, из многих стволов, как стучит по железной крыше крупный град. Земля возле нас не брызгала.

— За гребнем бьют, — сказал Крылов. — По ним. Не по нам. Кто — не вижу.

— Смотри.

Смотреть пришлось недолго. Двое на гребне перестали бить по нам. Один перекатился на другую сторону, лицом к седловине, а второй вскочил и упал — упал по-настоящему, раскинув руки. Над седловиной севернее сопки поднимались дымки. По седловине, перебегая, шли к гребню люди в тёмной китайской одежде: кто с длинным старым ружьём, кто с японской винтовкой, а один, я видел, бежал с ножом и стрелять не собирался. Ниже, в седловине, держали коней, а при конях неподвижно сидел в седле тяжёлый человек. Кольца на таком расстоянии я бы не разглядел, но так тяжело и спокойно на всю округу сидел в седле один Купец.

Японцы на уступе у камней повернулись к гребню. Теперь им надо было держать и гребень, и нас, а людей на это у них не было.

— Антон. Пока они спиной — к камням. Вы — держать уступ.

— Есть.

Мы побежали вверх по голому склону, наискось, от камня к кусту. Сухая земля осыпалась под сапогами, винтовка била по колену, а губа, разбитая вчера о приклад, опять лопнула: во рту стало солоно. С уступа по нам выстрелили раз, наугад. Там уже было не до нас: снизу по уступу били крыловские, сверху — люди Купца, а японцы на уступе прижимались к земле, не зная, куда повернуться. Не дойдя до поста десятка шагов, я упал за большой камень. Крылов упал рядом и дышал ртом.

Из-за камня пост было видно, как с подножки вагона. Над средним камнем на треноге стоял чёрный ящик с гармошкой меха, стеклом вниз, на мост. Никакой это был не нивелир. Рядом, на плоском камне, лежал другой ящик, поменьше, дощатый. В него с откоса входил тот самый провод. Что внутри и как оно устроено, я не знал. Мне хватало того, что провод от устоя кончался здесь, а между двумя ящиками стоял на одном колене худощавый человек в серой куртке, застёгнутой до горла, без фуражки. В правой руке у него была резиновая груша на шнуре от аппарата. Левая лежала на ящике с проводом.

Живым я видел его в курильне, за шахматной доской, в китайском платье, и ещё издали, на краю горящего двора, когда он приподнял фуражку и уехал. Складку у правого угла рта я узнал бы и в темноте. На гребень Сакаи не смотрел. Он смотрел вниз, на мост. Из выемки уже выползала защитная платформа, серая от мешков, за ней, тендером вперёд, шла машина Белова.

Японец с винтовкой за соседним камнем, шагах в пяти от Сакаи, повернул голову на шорох осыпи. Я выстрелил первым и не попал, пуля ушла в камень, но японец присел, а справа тут же ударил Крылов. Японец лёг за камень и больше над ним не поднимался, только ствол его высовывался то с одной стороны, то с другой. Каждый раз Крылов бил по этому стволу. Сакаи сказал ему по-японски одно короткое слово, не повышая голоса. Что — я не понял. Понял только, что не мне.

Я вышел из-за камня с винтовкой у плеча. Застрелить его было проще всего, с такого расстояния не промахнулся бы даже я. Только левая рука у него лежала на ящике, а падать он стал бы на эту руку. Живой же он знал всех, кого купил на этой дороге, от Данилова до мальчишки с записками.

Сакаи повернул ко мне голову, а руку с ящика не снял.

— Доброе утро, Михаил Викторович, — сказал он по-русски тем голосом, каким, должно быть, просил клиентов в ателье не моргать. — Не заслоняйте мне мост.

— Руку с ящика.

— Через минуту. — Он улыбнулся углом рта, показав выбитый край переднего зуба. — Ваш машинист ещё не доехал до середины. Стойте, где стоите, и уедете вместе с ним. Я не жадный.

Внизу на пролёт вошла защитная платформа. Мост загудел под ней глухо, по-пустому. За платформой на мост вполз тендер, а дальше, над будкой и котлом, валил из трубы дым. Ветра не было, и дым сползал с насыпи в ложбину, под мост. Только Сакаи не нужны были ни платформа, ни тендер. Ему нужна была машина на пролёте, целиком, в кадре, а без машины его снимок не стоил пластинки. Значит, пока будка не дошла до середины, минута была и у меня.

Я шагнул.

— Ещё шаг, Михаил Викторович, и середины я ждать не стану.

— Станешь. Тебе снимок нужен, а не яма в ложбине.

— Вы всегда плохо стояли перед аппаратом, — сказал Сакаи и шевельнул пальцами на груше.

Будка вошла на пролёт. Я прыгнул.

Прикладом я ударил его по левому запястью, сбил руку с ящика, но Сакаи не вскрикнул. Он бросил грушу, перехватил мою винтовку за ствол, рванул на себя, и мы оба повалились на камни. Треногу мы сшибли, аппарат грохнулся о камень и покатился по осыпи с разодранным мехом. Сакаи был лёгкий и вёрткий. Тянулся он не ко мне и не к кобуре — всё туда же, к ящику. Я поймал его за левое запястье. Он ударил меня лбом в разбитую губу, в глазах потемнело, и я чуть не разжал пальцы.