В кармане куртки лежал телефон, а в нём сообщение от Киры, первое за полгода: она написала сама, я увидел её имя на экране в половине двенадцатого и убрал телефон обратно, чтобы ответить после смены.

Удар пришёлся в спину, плашмя, так что из меня вышибло весь воздух разом. Я лежал, открывал рот и не мог вдохнуть, а в ушах стоял тонкий звон, будто рядом без передышки били в рельс. Свет резал глаза, но это были не прожекторы: над головой висело белое полуденное солнце. Под лопатками было сухо и жёстко. Пахло не дождём с мокрым железом, а пылью и дымом горящих досок.

— Ваше благородие!

Я повернул голову посмотреть, кого зовут, но никого благородного рядом не было. Кричал молодой солдат в светлой рубахе, с винтовкой за спиной, и кричал он мне — тряс за плечо и тянул вверх, а у самого из-за пазухи торчала сложенная вчетверо бумажка.

— Вы с платформы навернулись, я видал, прямо головой! Вставайте, ваше благородие, садят же по нам, садят!

Воздух наконец пошёл в грудь, с хрипом, как в пробитую камеру, и я встал. Между ногами заплелось что-то длинное и железное, я чуть не грохнулся обратно и только тогда разглядел шашку в ножнах на ремне. На мне был белый китель с погонами, белый — в такую жару и на путях, где мазут и сажа, — а кобура на поясе тянула вниз тяжёлым. Вдоль состава бежали китайцы в синих куртках, с косами до пояса, а за ними, в дыму, стоял паровоз с трубой-воронкой, какие я видел только на старых снимках. Один грузчик бросил ящик, ящик треснул о рельс, и на крышке чёрной краской стояло: «ЯЩИКЪ ГРАНАТЪ. НЕ БРОСАТЬ».

— Снаряды! — заорали у вагонов. — Горит! Снаряды!

Все, кто был у состава, побежали прочь: солдаты, грузчики, какой-то человек в чёрной тужурке с медными пуговицами. Хвостовой вагон дымил из всех щелей, а вплотную к нему стоял крытый, с распахнутой дверью, и в двери громоздились те же ящики с твёрдыми знаками на крышках. Из всего, что творилось вокруг, я понимал одно, зато понимал хорошо: рядом со снарядами горит вагон. Двадцать лет я растаскивал горящие составы и знал, в какую сторону в таких случаях бегают люди, а в какую надо бежать мне.

Я побежал к вагону. Бежал легко, без одышки, хотя одышка у меня была лет десять, а колено, которое ныло к каждому дождю ещё с армии, не болело совсем. Мелкую строчку под крупной надписью на соседнем ящике — номер партии и чью-то фамилию — я прочёл на бегу, без очков, которые ношу с сорока лет. Навстречу нёсся мужик в рубахе навыпуск, с ломом в руках, и я поймал его за ворот.

— Куда?

— Пусти, барин! Рванёт!

Он рванулся, и я ударил его правой по лицу, коротко, без замаха, как когда-то бил пьяного стропальщика, полезшего под стрелу крана. Мужик сел в щебень и захлопал глазами.

— Лом при тебе — значит, работаешь. Вставай, к сцепке!

Голос прозвучал у меня в ушах чужим — высоким, звонким тенором, хотя всю жизнь у меня был бас, которым я перекрикивал дизель. Вокруг металась толпа, и большей её части нечего было делать там, где сейчас станет жарко.

— Всем отойти на сто метров! — заорал я тем же тенором. — Кто без лома — прочь от состава!

Ближний солдат вытаращился на меня так, будто я заговорил по-турецки, а грузчик с мешком на плече встал столбом и разинул рот. Даже мужик в щебне перестал хлопать глазами и смотрел на меня снизу, как на больного.

— На сто шагов! — поправился я. — Бегом!

Это поняли сразу. Грузчики побежали, у состава остались путейцы с ломами и солдаты, а я хлопнул себя по груди, где у меня всегда висела рация, чтобы связаться с машинистом. Ладонь наткнулась на пуговицы — медные, гладкие, горячие от солнца, пять штук в ряд от ворота вниз. Рации не было, был китель. Мелькнуло, что лежу я сейчас под фермой, дождь заливает каску, а мозг напоследок крутит мне картинки, как телевизор, у которого садится трубка, но для предсмертного бреда тут слишком воняло гарью.

У хвоста уже возился широкоплечий мужик с рыжеватой бородой, по которой полосой шла седина, а на поясе у него на отдельном крюке висел путевой ключ. Он увидел, как я разделался с беглецом, и брови у него поползли вверх.

— Куда двигать будем, ваше благородие? — спросил он.

— Хвост отцепить и откатить по тупику, подальше от снарядных. Борода, ставь людей с ломами к сцепке.

На «бороду» он моргнул, но спорить не стал, обернулся к своим и рявкнул так, что двое бегущих остановились сами. Со стороны паровоза, вдоль состава, к нам уже бежал плотный человек в замасленной тужурке, с густыми седыми бровями, сведёнными в одну линию, и с загнутой верхушкой левого уха, будто его когда-то прищемило дверью будки. Из будки ему вслед высунулся скуластый парень и крикнул:

— Белов! Песок в песочнице на исходе, слышите? Белов!

Белов не обернулся. Он добежал, увидел дым и встал перед нами, отдуваясь.

— Машину не дам, ваше благородие, — тихо и очень вежливо сказал он, и эта вежливость была хуже крика. — Не обессудьте.

— Я ещё не просил.

— Попросите. Под огнём я её не поведу. Котёл пробьют — где я вам новый возьму? Она у меня одна на весь участок.

— За котёл отвечу я. Белов, машинная помеха есть? Одна, по делу.

Он открыл рот и закрыл: вопрос пришёл не тот, к которому он готовился. Ответ созрел с задержкой, зато по делу.

— Есть. — Он ткнул пальцем под вагоны, где уже копошились путейцы. — Люди у вас в промежутке, а стяжка под натягом. Я стронусь — её рванёт, а кто под ней лежит, того колесом. Тут и без японцев костей наломаем.

Японцев — значит, стреляли японцы. Думать про это было некогда.

— Стоит так стоит, — сказал я. — Держи её на тормозе, чтобы ни на вершок не двинулась. Хвост откатим руками. И смотри на меня: махну — значит, нужна.

— Не махнёте, — сказал Белов и пошёл обратно к паровозу, не оглядываясь.

Я полез под вагон, и в левом плече так отдалось, что в глазах поплыло: видно, с платформы я приложился и им тоже. Следом за мной сунулся давешний солдат с бумажкой за пазухой, но рыжебородый поймал его за ремень.

— Ерёмин, куда лезешь, дурья голова? Тебя там только не хватало!

— Так помочь же его благородию! — Ерёмин вывернулся и протиснулся ко мне, сопя и улыбаясь. — Вы не глядите, что я пехота, я и по железу могу.

Между вагонами было тесно и жарко, от хвоста несло горелым тряпьём и смолой. Сцепка висела над головой: скоба наброшена на крюк, посередине винт с рукояткой, по бокам провисли две цепи, а буфера стояли врозь, на ладонь не доставая друг до друга. Стяжка была натянута, как струна: при остановке её дёрнуло, голова встала на паровозном тормозе, хвост на своём, и вся тяга так и осталась на этом винте. Рыжебородый забрался к нам с другой стороны, накинул на рукоятку свой ключ и налёг.

— Ну, родимый, ну, пускай, — уговаривал он винт почти нежно, а через плечо своим рявкал совсем другим голосом: — Цепь держи, косорукий, а то я тебе этим ключом промеж ушей!

Винт не шелохнулся. Ерёмин тем временем лежал рядом со мной на шпалах и говорил не останавливаясь, торопливой деревенской скороговоркой, как будто боялся, что если замолчит, то сразу и рванёт.

— Письмо, ваше благородие, не дописал, на самом интересном месте бросил. Про корову начал: отелилась она или нет, а спросить-то надо, матка ж обидится, что не спросил. И про сапоги новые не написал. Ваше благородие, а «отелилась» — это через «е» или через «ять»?

Я не нашёлся, что ответить, и он засмеялся сам, громко и невпопад, глядя вверх, на винт.

— Тормоз на хвосте закручен! — крикнули снаружи. — К колесу не подойти, горит!

Я выглянул. У задней площадки горящего вагона торчало колесо ручного тормоза, а площадка уже занялась: доски дымили, по краю бежал синеватый огонёк. Даже если мы отдадим стяжку, руками этот вагон никто никуда не откатит, он будет стоять тут, на своём тормозе, и гореть, пока не догорит. А рядом будут стоять ящики с твёрдыми знаками.