— Салова — двое! Лю Шэн, мальчишку! Сучков, работника! Павел, со мной! По дну, к выходу, бегом!

Двое наших понесли Салова, один под руки, другой под колени. Голова у него моталась. Лю Шэн тащил племянника за руку, Сучков тащил работника, Павел бежал рядом со мной, задыхаясь, и всё прижимал к себе полу пиджака. Мы бежали по камням и по воде, под ногами скользило, а в плече на каждом шаге било, как молотком по рельсу. Впереди, наверху слева, ударили два выстрела, потом ещё — наша пара. Значит, японцы уже вышли к гребню.

Овраг расширился, стенки стали ниже. За поворотом показался выход: пологий склон, поле, а за полем, далеко, дымок Каменного. Справа над выходом тянулся голый гребень, на нём лежал японец лицом вниз и не шевелился, а остальные залегли дальше, в гаоляне за гребнем, и стреляли оттуда по левому краю, где лежала наша пара. Тропа к выходу шла у них под боком, но высунуться к ней через голый гребень они не могли.

— Проходим! Не останавливаться!

Мы прошли под гребнем, пули шли поверху. Сзади отходил Крылов с двумя: перебегал, ложился, стрелял по гребню и снова перебегал, а когда мы были уже у выхода, залёг на склоне и держал гребень, пока пара сползала с левого края. Японцы постреляли ещё и замолчали. Мори среди них я не увидел.

Салова положили на траву у выхода. Он лежал на боку, грязный, как был, — лицо в глине, шея в разводах, рукава мокрые до локтя, — и рубаха на спине потемнела и прилипла. Из-за пазухи у него вывалилась тряпица, развернулась, и кусок жёлтого мыла лёг в грязь у его руки — сухой, нетронутый.

На Каменный пришли ночью, последние вёрсты шли по темноте, на огни станции. Белов стоял у паровоза с фонарём. Он увидел нас издалека, поднял фонарь повыше, разглядел Сучкова — и фонарь у него в руке дрогнул.

— Явился. — Голос у Белова был хриплый, будто он неделю ни с кем не разговаривал. — Где носило?

— В плену, Савелий.

— В плену… — Белов поставил фонарь на подножку, взял Сучкова за плечи, повернул к свету и посмотрел на синяк на скуле, а потом отпустил. — А машину без тебя кто чистил, знаешь? Я чистил. Плохо чистил, руки не те, она мне это второй день не прощает. Кран на тендере течёт, песочница забита, всё это, Яков, тебя дожидается, и не думай, что я за тебя доделаю. Иди. Завтра всё перечистишь.

Сучков сунул руку в карман, вытащил чистую тряпку — сберёг ведь, в плену сберёг — и пошёл к паровозу, а Белов отвернулся и долго сморкался. Мимо паровоза двое наших пронесли Салова. Белов перестал сморкаться, снял фуражку и так стоял с ней в руке, пока Салова не унесли за угол склада.

— Кто? — спросил он меня одними губами.

— Салов.

Белов надел фуражку и больше ничего не спросил.

Салова положили на шинель у склада и накрыли другой шинелью. Лю Шэн перед тем, как увести племянника к своим подводам за рампой, остановился возле него, постоял и поклонился низко — не мне, а Салову — и ушёл, держа мальчишку за руку. Крылов сел на край рампы и стал чистить винтовку. Чистил долго, хотя чистить там давно было нечего.

Я пошёл к себе, на ремонтный двор, но дальше станционного дома не ушёл. На крыльце сидел на корточках мальчишка-китаец, посыльный. Сидел, видно, давно.

— С вечера ждёт, ваше благородие, — сказал часовой. — Говорит, ответ велено.

Мальчишка встал, поклонился и подал конверт. Я вскрыл его при свете из окна. Там был тот же аккуратный почерк человека, выучившего русские буквы по прописям: «Срок по нашему делу — сегодня. Жду ответа до утра. Ваш С.». Было двадцать пятое июня. Неделю назад я прочёл этот срок в чужой записке, сидя с кашей на шпале, и решил, что впереди у меня целая вечность.

Мальчишке я велел ждать, ушёл к себе в комнату при ремонтном дворе, сел за стол и достал из чемодана записную книжку прежнего Ладыгина: столбики дат и сумм, ровные, бухгалтерские, против каждой строки одно слово — «график». Аккуратен был поручик в измене, как хороший кассир. Расписки у Сакаи, книжка у меня, и вместе они — верёвка, на которой меня повесят, если Корнеев их увидит. Откажу — и через день бумаги лягут к Корнееву на стол, я пойду под суд, а команда перейдёт к другому поручику и следующий налёт встретит без меня.

Я сидел долго, лампа коптила. Потом взял чистый лист, обмакнул перо и написал: «Согласен. Первый график — завтра». Сложил листок вчетверо, вернулся к станции и отдал мальчишке, который так и сидел на крыльце. Тот спрятал письмо под куртку и побежал в темноту, к гаоляну.

Белов слушал, вытирая руки ветошью, и с каждым моим словом тёр сильнее, будто собирался протереть ладони насквозь. Крылов сидел на ящике у колеса и не шевелился, а Жук спал у него в ногах на сложенной шинели и дёргал во сне лапой. Стояли мы втроём за кухонным вагоном, в полдень двадцать седьмого июня, и отсюда нас не было видно ни из окон станционного дома, ни от рампы. Петров со своими перекладывал шпалы на дальней платформе, Марья Тимофеевна гремела котлами, Фомин гонял кого-то за водой — обычный день рабочей базы, и мне очень хотелось, чтобы он таким и выглядел.

— Первый график Сакаи получил вчера, — сказал я. — Мальчишка унёс его днём. Тридцатого рабочий поезд выходит на южный перегон, к открытому изгибу: защитная платформа, паровоз, платформа с людьми. Выход утром, работа до вечера. Всё как всегда.

— А на самом деле? — спросил Крылов.

— На самом деле поезд будет, а работы не будет. График ложный. Цель — Сакаи. Он захочет посмотреть, что купил, или пришлёт людей, чтобы купленное взять, и тогда в гаоляне у изгиба его будешь ждать ты.

Белов перестал тереть руки.

— Значит, вы опять с японцем в карты играете.

— В шахматы. Только теперь белыми.

Белов молчал долго: на подначку он всегда отвечал с задержкой, будто сперва прогонял её через котёл и смотрел, сколько выйдет пара.

— А мы тогда кто? — сказал он наконец. — Пешки?

— Ты — машина, Савелий. Без машины этой партии нет.

Он сунул ветошь в карман и ничего не ответил, но и спорить не стал. В той жизни это называлось двойной бухгалтерией, и за неё сажали: одна книга для Сакаи, другая для нас, в обеих одни и те же числа, а итог разный. Прежний Ладыгин вёл одну книгу, и та была честная, как прейскурант: продал — получил. Я завёл вторую и теперь объяснял её двум людям, которым меньше всего на свете хотелось бы в ней расписываться.

— Кроме вас двоих — никто, — сказал я. — Ни Петров, ни Фомин, ни Корнеев.

— Корнеев солдат бы дал, — сказал Крылов.

— Корнеев вчера подписал доклад: налёт отбит подвижной командой, рапорт Гриневича остался у него в столе. Теперь ему надо объяснить, откуда у меня переписка с японцем. Объясню — сначала посадят меня, а уж потом будут думать, ловушка это или нет, а тридцатое ждать не станет.

— Каким составом? — спросил Белов, и голос у него стал деловой, машинный. — Защитная впереди, я за ней, за мной платформа с ящиками, за ящики людей посадите, сколько влезет. И всё. Кухню и крытый не дам.

— Почему?

— Потому что на каждый вагон нужен человек на тормоз, Михаил Викторович. Лишний вагон — лишний человек на винте, а там каждый либо стреляет, либо тормозит, третьего не бывает. Чем короче хвост, тем больше у вас винтовок. — Он ткнул пальцем в сторону кухонного вагона. — Да и кухню Марья Тимофеевна не отдаст, это вы с ней сами договаривайтесь, я в это не полезу. И сигнал мне нужен заранее. Там гаолян к самой насыпи, из будки ничего не видать, а она у меня на малом ходу разгоняется не сразу. Когда назад — чтобы я знал раньше, чем по нам начнут.

— Будет сигнал. Антон?

— Изгиб знаю с полотна. С гаоляна — нет. Схожу ночью. Двоих возьму.

— Жука?

Крылов наклонился к щенку, который проснулся и смотрел на него снизу, и заговорил с ним тем неторопливым, обстоятельным голосом, каким разговаривал только с ним.

— Ты, Жук, остаёшься. Разведка — дело тихое, а ты на перепелов лаешь. Я тебе третий день объясняю, что перепел — не противник и докладывать о нём не положено. Выучишь — возьму. А пока твоё дело — сапог стеречь.