Жук зевнул и положил голову на сапог.

— Сходишь, когда скажу, не раньше, — сказал я. — И ни в кого не стрелять, даже если увидишь там Сакаи с самоваром.

— Есть.

— А людей Петрова вы под пули повезёте? — спросил Белов.

Этот вопрос я задал себе ночью и ответ на него нашёл только к утру.

— Петрову скажу, что тридцатого выходим к изгибу проверять путь. Пусть готовится по-настоящему: люди, инструмент, обед, всё как всегда, чем честнее, тем лучше. А утром тридцатого скажу, что рабочие не нужны, едем только смотреть, и за ящики вместо них сядут солдаты.

— Петров обидится.

— Петров живой обидится. Переживу.

Белов посмотрел на свою машину. Паровоз стоял под парами в голове базы, и над трубой дрожал горячий воздух.

— Михаил Викторович! — От станционного дома бежал Сучков. — Борис Иванович зовёт! Санитарный с юга! Горловину велит освобождать!

Мы вышли из-за кухонного вагона. Вера Николаевна стояла на станционном крыльце и смотрела в нашу сторону, а когда я поднял голову, повернулась и ушла в дом.

Борис Иванович ждал у стрелки с часами в руке и держал их так, будто часы были у него в подчинении.

— Санитарный будет через полчаса и станет у нас на приёмном брать воду, — сказал он, не здороваясь. — Хайчэн его ждёт, бумага о приёме лежит у меня на столе, на своём месте. — Он поправил очки. — Однако ваша база стоит на главном и загораживает мне выходную горловину. Через двадцать минут горловина должна быть свободна, Михаил Викторович. Не уберёте — я остановлю его в поле, и раненые будут стоять в поле, пока вы не уберётесь.

— Уберём. Савелий! Базу в тупик! Петров, погрузку прекратить, людей с пути!

Петров заворчал, но махнул своим, а Белов полез в будку. База лязгнула буферами и поползла задом в рабочий тупик, медленно, как баржа в узкий шлюз. Борис Иванович смотрел то на часы, то на базу, потом сам пошёл к стрелке и проверил её рукой, хотя стрелочник стоял рядом и обиделся.

— Освобождено, — сказал он через четверть часа и записал что-то в книжку. — Благодарю, поручик.

Санитарный пришёл с юга: паровоз, за ним теплушки с намалёванными на стенках красными крестами, двери откачены для воздуха. Он встал у водоразборной колонки, и сразу запахло карболкой, гноем, потом и кровью — запах той войны, которую я до сих пор видел только кусками. В теплушках на соломе лежали люди, много людей. Кто-то стонал ровно, однообразно, на одной ноте, кто-то спал, а молодой солдат с забинтованными руками сидел в дверях, свесив ноги, и просил пить. Сестра милосердия, вся в сером, с усталым лицом, черпала воду из ведра, и ведро у неё было одно на весь вагон.

— Фомин! Вёдра с кухни, все, какие есть! По два человека на вагон, воду в двери!

Марья Тимофеевна вылезла из кухонного вагона, посмотрела на теплушки, ничего не сказала и пошла обратно, а через минуту оттуда уже передавали хлеб. Солдаты носили воду бегом: паровоз брал свою и ждать нас не собирался.

— Ваше благородие. — Из соседней теплушки на меня смотрел капитан с перевязанной головой, повязка закрывала ему один глаз. — Это какая станция?

— Каменный разъезд, господин капитан.

— Не слыхал. — Он подумал. — Значит, ещё не Хайчэн. Курить есть?

Папиросы у поручика Ладыгина нашлись в том же кармане, где спички, и я отдал капитану всю коробку. Он взял, не поблагодарив, и отвернулся к стене, будто так и думал, что дадут.

Поезд простоял, пока паровоз брал воду, потом свистнул и ушёл на север. На приёмном пути остались клочья соломы и тёмное пятно на шпале. Сучков стоял рядом со мной, и лицо у него было белое.

— Это всё оттуда, Михаил Викторович? С юга?

— Оттуда.

Этот поезд был не последний, а следующие будут длиннее, и чтобы это понять, не надо было помнить учебник.

После поезда я пошёл посмотреть тропу, по которой бегал мальчишка Сакаи: позавчера ночью — с моим письмом, вчера днём — с графиком. Она начиналась за складом, у кучи старых шпал, уходила в кусты, а потом в гаолян, и мне хотелось знать, как далеко её видно со станции и кто по ней ходит днём. Кусты стояли густо, тропа была узкая, утоптанная. Из-за кустов на меня вылетел Белов на велосипеде.

Он нёсся, растопырив локти, с лицом человека, который ведёт состав под уклон без тормозов и знает об этом. Руль у него ходил вправо-влево, ноги работали отдельно от руля, а глаза смотрели вниз, на переднее колесо, как на злейшего врага. Я успел сделать полшага в сторону. Белов сделал то же самое — в ту же сторону, и мы легли вместе, велосипед сверху.

Полежав, я подумал, что за неделю меня пытались застрелить, взорвать и заколоть штыком, а свалил меня в итоге машинист на велосипеде.

— Михаил Викторович! — Белов барахтался, выпутываясь из педалей, и уши у него покраснели, причём загнутое левое — сильнее правого. — Вы зачем на тропе стоите?

— Я по ней шёл.

— Вот! А я тут… — Он поднял велосипед и сразу заслонил его собой, будто я мог его не заметить. — Я, Михаил Викторович, не катаюсь, я проверяю. Она ведь без рельсов, понимаете? Куда руль, туда и она, а куда руль — это ещё вопрос. На машине я знаю, где путь: вот он, его Петров положил, а я по нему еду. А тут путь там, где сам захочешь, а это неправильно, так не бывает. Надо понять, на чём она держится: почему не падает, когда едешь, и почему падает, когда стоишь. Механизм надо понимать, иначе это не езда, а цирк. Тут, на тропе, никто не ходит, вот я и подумал — изучу. А вы ходите.

Из-за склада выглянул Сучков — видно, искал Белова, — увидел меня в пыли и Белова с велосипедом и тут же спрятался обратно, но я успел разглядеть, что плечи у него трясутся. Я поднялся и отряхнул китель, в плече отдалось.

— Хочешь, Савелий, подержу за седло?

— Не надо. — Белов перехватил руль покрепче. — Сам.

Он повёл велосипед в кусты, пешком, рядом, как ведут под уздцы норовистую лошадь, которая уже один раз понесла.

Вечером я обходил посты: Фомин у рампы, двое у склада, часовой у станционного дома. Было тихо, гаолян стоял чёрной стеной, над ним висели крупные звёзды. Я возвращался к базе тропинкой за водокачкой, когда из тени шагнули навстречу.

— Стойте, Михаил Викторович.

Вера Николаевна. В руке у неё был револьвер, и смотрел он мне в грудь.

— Не двигайтесь, — сказала она. — Я умею. Борис Иванович учил меня стрелять по бутылкам. Это его револьвер. Он не знает, что я его взяла.

Держала она его правильно: рука вытянута, ствол не задран, и рука не дрожала.

— Вера Николаевна…

— Двадцать пятого ночью вам принесли письмо. Мальчишка-китаец с вечера сидел у крыльца, я видела его из окна аппаратной. Вы вышли и отдали ему ответ. Двадцать третьего ночью вы ушли один и вернулись под утро, а в ту ночь со двора увели Сучкова и людей Лю Шэна. — Голос у неё был ровный и вежливый, такой, что хотелось поднять воротник. — Вчера днём тот же мальчишка пришёл снова и ушёл от вас с чем-то за пазухой. Сегодня я прошла его тропой. До постоялого двора с курильней, до самых ворот. Внутрь не входила. Думаю, туда же вы ходили двадцать третьего.

Я молчал.

— Сначала вы с ним по воскресеньям играли. Теперь вы пишете ему письма. Я не спрашиваю, кому ушло письмо, я знаю: японцу. Я спрашиваю, зачем.

Я сделал то, что делал всегда, когда кто-то лез в аварийный замысел раньше времени, — включил голос.

— Опустите револьвер, Вера Николаевна. Это дело военное, и вас оно не касается. Идите спать.

Щёлкнул курок: она взвела его большим пальцем, не отводя ствола.

— Голос у вас хороший. Командный. Им вы Гриневича давили, я слышала. Мне он не подходит. Я не ваш солдат и не ваш машинист. Я телеграфистка, и у меня в аппаратной лежат ленты, которые вы отправляли капитану Корнееву. Завтра я могу отправить ещё одну. От себя.

Всю жизнь я держал аварийный замысел в узком кругу: знает крановщик, знает мастер, остальные узнают, когда пора. Иначе кто-нибудь обязательно побежит советоваться, и советчики положат больше людей, чем сама авария. Вера Николаевна в мой узкий круг не входила, но через минуту могла войти в другой — к капитану Корнееву. Командовать ею я не мог: ей нужен был поступок и срок.